Арестант ошалело уставился на руки прокурора, когда тот, произнося последние слова, взял со стола перо, обмакнул его в чернила, наполнявшие чаши, которые торжественно поддерживала богиня Фемида, и протянул ему, прибавив:
— Подпиши здесь; завтра выпущу тебя на свободу. Собирай вещи, к утру выйдешь.
Родас подписал бумагу. Радость огненной струей разлилась по телу.
— Я не знаю, как вас и благодарить, — сказал он, покидая кабинет.
Толкнул солдата, чуть не кинувшись ему на шею, и зашагал в тюрьму, словно шел к воротам рая.
Но еще более доволен был сам прокурор, глядя на бумагу, которую тот подписал, она гласила:
За дверью послышался голос служанки:
— Можно войти?
— Да, входи…
— Я пришла спросить, не надо ли тебе чего. Собираюсь в лавку за свечами, да хочу сказать, что приходили к тебе две женщины из этих, из веселых домов, и велели передать, что, если не вернешь им десять тысяч песо, которые взял, они пожалуются Президенту.
— Ну, а еще что?.. — промямлил с усталым видом прокурор, нагибаясь и поднимая с пола почтовую марку.
— А еще приходила к тебе сеньора в черном трауре; похоже, что жена того, расстрелянного…
— Которого из них?
— Сеньора Карвахаля…
— И чего она хочет?
— Бедняжка оставила мне это письмо. Кажется, хочет узнать, где похоронен ее муж.
В то время как прокурор нехотя пробегал глазами бумагу, окаймленную черной полоской, служанка продолжала:
— Скажу тебе по правде, я обещала ей разузнать про это; жаль ее, бедняжка ушла с большой надеждой в душе.
— Я тебе тысячу раз говорил: мне не правится, когда ты распускаешь нюни со всяким встречным. Нечего людей обнадеживать. Когда ты себе вдолбишь в голову, что обнадеживать ни к чему? Первое, что всем следует знать в моем доме, даже коту, — это то, что никому и никакой надежды здесь не подают. На таких постах и держишься лишь потому, что делаешь как приказывают. А первое правило поведения Сеньора Президента — не давать никакой надежды и топтать, давить их почем зря. Когда придет эта сеньора, вернешь ей бумажку: мол, неизвестно, где он похоронен…
— Ладно, ладно, не волнуйся, а то тебе будет нехорошо. Я ей все так и скажу. Бог с ними, с твоими делами.
Она ушла с письмом, волоча ноги — одну за другой — и шурша нижними юбками.
Войдя в кухню, смяла листок с прошением и бросила его в огонь. Бумага, как живая, корчилась в пламени, которое побледнело, танцуя на пепле тысячей червячков из золотой проволоки. По кухонным полкам с посудой, протянувшимся, как мосты, прошел черный кот, прыгнул на скамью к старухе; в его бесплодном нутре застрекотало что-то, и звук словно перешел в лапы, а желтые глаза с сатанинским любопытством уставились в самое сердце огня, только что поглотившего бумагу.
