Пришли они на речку и видят — в проруби две щуки в воде играют. Это совершенно необычайное явление зимой!
Сестры побросали ведра и бросились бежать домой, так как нечем было выловить щук. Прибежали к батюшке, отцу Филарету. Он схватил сачок и поспешил с ними на речку. А щуки как бы дожидаются и все играют в проруби. Отец Филарет поймал сачком одну щуку, и как же были счастливы сестры, что сумели исполнить желание своей матушки!
Этот случай, да и вся жизнь матушки с сестрами напоминают мне рассказ из «Дивеевской летописи», где видно, как Божия Матерь и преподобный Серафим заботились о самых простых, ежедневных нуждах сестер. И в Перхушкове чувствовалось непрестанное реальное общение с небесным миром. Потому и настроение общее, вся атмосфера была всегда светлая и радостная, несмотря на исключительно трудные и тяжелые времена.
Юродство Христа ради составляет столь редкий, столь трудный и вместе с тем столь высокий христианский подвиг, на который призываются Господом Богом только особенные избранники и избранницы, сильные телом и духом. Эти избранники и избранницы добровольно отрекаются ради Христа не только от всех удобств и выгод житейских, от всех условий и требований общественных, от родства самого близкого и кровного, но и от самого образа и подобия человеческого. Но этого мало; за свои слова и дела они подвергаются самым оскорбительным насмешкам и поруганиям, самым тяжким истязаниям и мукам; и все это переносят с неимоверным терпением, с удивительной кротостью и непостижимой радостью. А между тем, непрестанно возводя очи ума и сердца своего к Богу, постоянно горя духом своим перед Ним, они своими словами или необычайными поступками то грозно обличают и подобно молнии поражают людей могучих и сильных, но несправедливых и забывающих правду Божию, то подобно весеннему благотворному солнцу радуют и утешают людей благочестивых и богобоязненных. Лишенные, на первый взгляд, разума человеческого, они прозревают тайны сердец человеческих, предрекают будущее, врачуют недуги телесные своим словом или прикосновением и избавляют от немощей духовных своими вразумлениями и наставлениями.
К числу таких избранниц Божиих принадлежит Пелагея Ивановна Серебреникова, Христа ради юродивая подвижница Серафимо-Дивеевского монастыря Нижегородской губернии Арзамасского уезда.
Пелагея Ивановна родилась в октябре 1809 года в городе Арзамасе от купца Ивана Ивановича Сурина и супруги его Прасковьи Ивановны, урожденной Бебешевой. Отец ее Иван Иванович жил довольно богато, хорошо торговал и имел свой кожевенный завод и был человек умный, добрый и благочестивый. В семействе у него, кроме супруги, было два сына, Андрей и Иоанн, и дочь Пелагея. Промысл Божий устроил так, что вскоре он умер, оставив жену свою и трех малолетних детей сиротами. Впрочем, Прасковья Ивановна вскоре вышла за второго мужа, купца Алексея Никитича Королева, тоже вдовца, у которого от первой жены осталось шесть человек детей.
Алексей Никитич Королев был человек суровый и строгий, и дети его от первой его жены не любили детей Прасковьи Ивановны, поэтому жизнь их в доме отчима, особенно жизнь маленькой девочки Пелагеи, не могла быть покойна и радостна. Неудивительно после этого, что в девочке очень рано зародилось желание уйти от такого сурового отчима, никогда не вступать в среду таких семейных уз и делать все наперекор людям. А это желание совершенно согласовалось с премудрыми планами Промысла Божия. Рано и Господь начал призывать ее к трудному и необыкновенному подвигу. По рассказам матери ее, «с малолетнего еще возраста с дочкой ее Пелагеей приключилось что-то странное: будто заболела девочка и, пролежав целые сутки в постели, встала непохожей сама на себя. Из редко умного ребенка вдруг сделалась она какой-то точно глупенькою. Уйдет, бывало, в сад, поднимет платьице, станет и завертится на одной ножке, точно пляшет. Уговаривали ее и срамили, даже и били, но ничто не помогало. Так и бросили». Нельзя из этого рассказа матери не видеть, что Пелагея Ивановна с самых ранних лет обнаруживала в себе необыкновенное терпение и твердую волю.
Господь, очевидно, призывал свою избранницу к одинокой и притом необычайной жизни; это предчувствовала и сама Пелагея Ивановна, но матери не того хотелось.
