– Инфанта, – сказал он, поклонившись, – этой очаровательной девушке приходится много работать – на меня, – но я дал ей понять, не таясь, как непростительно грубо покинуть зал, не подойдя к вам.
Глиссельда засияла, глядя на меня.
– Ты пришла! Мы с Милли делали ставки, появишься ты или нет. Теперь я должна ей лишний выходный, но я рада. Ты встречалась с моим кузеном Люсианом?
Я открыла рот, чтобы сказать «да», но она уже звала принца к себе.
– Люсиан! Ты гадал, с чего у меня вдруг появилось интересное мнение о драконах – вот она, моя советница по драконьим делам!
Казалось, принц напрягся. Сначала я решила, будто он оскорбился, что я была груба, не осознавая этого, но потом я заметила, что он бросает взгляды на Эскар и ее маленькую группу, бесприютно стоящую в углу. Возможно, он чувствовал себя неловко рядом с принцессой, так громко рассуждающей о «драконьих делах» рядом с настоящими живыми драконами. К тому же Глиссельда делала вид, что не видит их.
Принцесса казалась настолько озадачена неловкостью, повисшей в воздухе, словно это был запах, которого она раньше не встречала. Я взглянула на принца Люсиана, но он смотрел в сторону. Смела ли я сказать то, что не мог он?
Именно страх позволял Томасам Бродвикам этого мира процветать: страх высказаться, страх перед самими драконами. Последнее ко мне не относилось, а первое, конечно, должна победить совесть.
Я выскажусь ради Ормы.
Я сказала:
– Ваше Высочество, простите мою прямоту. – Я глазами указала в сторону саарантраи. – Но если бы вы пригласили саарантраи присесть рядом с вами или даже потанцевать, это бы выгодно подтвердило вашу репутацию доброй натуры.
Глиссельда замерла. Теоретическое обсуждение драконов было одним делом, взаимодействие с ними – чем-то совершенно иным. Она бросила на кузена паникующий взгляд.
– Она права, Сельда, – сказал он. – Двор смотрит на наши действия.
– Знаю! – заволновалась принцесса. – Но что я… как я… я просто не могу…
– Ты должна, – сказал Люсиан твердо. – Ардмагар Комонот прибывает через восемь дней, ведь так? Мы не можем опозорить бабушку. – Он одернул рукава камзола, расправляя их. – Я пойду первым, если так тебе будет легче.
– О, спасибо, Люсиан, конечно, – выпалила она с видимым облегчением. – Он настолько в этом лучше меня, Фина… Вот почему наша свадьба будет такой выгодной. Он понимает практичность и обычных людей. Ведь он все-таки бастард.
Сначала я поразилась, что она так непринужденно назвала своего жениха бастардом, словно для него это не имело значения. Но потом я увидела его взгляд. Это имело для него значение. Огромное, но, видимо, он считал, что не имеет права высказываться.
Я знала, каково это. Я позволила себе немного эмоций. Сочувствия. Да. Вот что это было.
Юноша быстро собрался с духом – будучи военным, он знал, как себя держать. Люсиан подошел к Эскар, как мог бы подойти к изрыгающему пламя, шипящему, адскому существу, с осторожным спокойствием и железным самообладанием. Все разговоры в комнате затихли или прервались, а взгляды обратились к принцу. Я поняла, что задержала дыхание. И я была не одна.
Он грациозно поклонился.
– Мадам заместитель госсекретаря, – произнес он, и его голос был отлично слышен всем в затихшей комнате, – вы не присоединитесь ко мне в гальярде?
Эскар оглядела комнату, словно искала автора этого розыгрыша, но ответила: «Присоединюсь». Она взяла его за руку. Ее кафтан Зибу полыхал яркой фуксией рядом с его алым камзолом. Все выдохнули.
Я осталась на несколько минут, чтобы посмотреть, как они танцуют, улыбаясь себе под нос. Он возможен, этот мир. Просто нужно желание. Я молча поблагодарила принца Люсиана за решительность. Я поймала взгляд Виридиуса с другой стороны комнаты. Он, казалось, понимал и показал жестом, что я могу идти. Я развернулась, чтобы покинуть салон, радуясь, что помогла случиться чему-то хорошему, но и испытывая ощутимое облегчение, что оставляю толпу и разговоры позади. Тревожность – или шанс избавиться от нее – толкала меня к двери, словно пузырь на поверхности озера. Коридор обещал мне место, где я смогу вздохнуть.
Я бросилась туда с такой поспешностью, что чуть не врезалась в леди Коронги, гувернантку принцессы Глиссельды.
Леди Коронги была миниатюрной женщиной, старой и старомодной. Ее головной убор был излишне накрахмален, а вуаль-бабочка, десятилетие назад вышедшая из моды, торчала так, что могла выколоть кому-нибудь глаз. Рукава полностью закрывали ее руки, поэтому есть или вести переписку ей было сложно. Но она принадлежала к древней школе, которая приравнивала хорошие манеры к сложным ритуалам. Одежда мешала обыденным действиям, но, очевидно, давала ей больше поводов для брезгливых хлопот.
Она потрясенно вытаращилась на меня, ее глаза за вуалью округлились, накрашенные губы сложились в тугой осуждающий бутон. Она не сказала ни слова. Я должна была извиниться, так как это, очевидно, мне не хватало манер.
Я сделала такой низкий реверанс, что чуть не потеряла равновесие. Она закатила глаза на мое шатание.
– Нижайше прошу вашего прощения, миледи, – сказала я.
