На сей раз это было не воспоминание матери. Оставаясь собой, хоть и бестелесной, я смотрела вниз на оживленный портовый город, угнездившийся меж прибрежных скал. Я не только видела его: до меня доносились запахи рыбы и пряностей с рынка, соленое дыхание океана овевало мое призрачное лицо. Я рассекала девственно-голубое небо, будто жаворонок, кружила над белыми куполами и шпилями, планировала над бурлящими жизнью верфями. Меня притянул роскошный монастырский сад, полный звенящих фонтанов и лимонных деревьев в цвету. Там было что-то, что мне нужно было увидеть.
Нет,
Я пришла в себя, но успела только отдышаться, и тут одно за другим на меня нахлынули еще два видения. Я увидела крепкого самсамского горца, который играл на волынке на крыше церкви, а следом — суетливую старушку в толстых очках, распекавшую кухарку за то, что та положила в рагу слишком много кориандра. Каждое новое видение усиливало головную боль; пустой живот стискивали спазмы.
Неделю я не вставала с постели; видения приходили с такой скоростью и силой, что всякий раз, пытаясь подняться, я падала под их весом. Я видела гротескных, искореженных людей: мужчин с зобом и когтями, женщин с рудиментарными крыльями, а еще — огромную слизнеподобную тварь, которая ворочалась в топкой болотной грязи. От их вида я кричала до хрипоты и билась на мокрых от пота простынях, пугая свою мачеху.
Кожа на левом предплечье и на поясе чесалась, горела и непрестанно облезала сухими лоскутами. Я яростно впивалась в больные места, этим только раздирая их еще больше.
Меня терзала лихорадка, еда не держалась в желудке. Орма все это время был со мной, и мне казалось, что под кожей у него — и у всех остальных — прячется пустое ничто, чернильно-черная бездна. Он закатывал мне рукав, чтобы взглянуть на кожу, и я визжала от ужаса, что он сдерет мне ее, а под ней окажется пустота.
К концу недели чесоточные пятна затвердели и стали облетать хлопьями, открыв линию закругленных чешуек, еще совсем мягких, будто у новорожденной змеи, которая шла от внутренней стороны запястья до локтя. На поясе появилась такая же полоса, но более широкая, похожая на кушак. Обнаружив их, я рыдала до тех пор, пока меня не стошнило. Орма очень тихо сидел у постели и смотрел в пустоту немигающими темными глазами, погрузившись в свои непроницаемые драконьи мысли.
— Что же мне делать с тобой, Серафина? — спросил отец. Он сидел за столом, нервно перебирая бумаги. Я сидела напротив него на табурете; это был первый день, когда я оправилась настолько, что смогла выйти из комнаты. Орма занял резное дубовое кресло у окна, и серый утренний свет лился на его нечесаные волосы. Анна-Мари принесла нам чай и испарилась. Я единственная взяла чашку, но чай так и остался остывать в ней.
— А что ты раньше собирался со мной делать? — спросила я с некоторой горечью, потирая ободок чашки большим пальцем.
Папа пожал узкими плечами; взгляд его серых, словно море, глаз был пустым и далеким.
— Была некоторая надежда выдать тебя замуж, пока эти кошмарные улики не появились у тебя на руке и на… — Он махнул рукой снизу вверх и обратно, указывая на меня.
Я попыталась сжаться, уйти в себя. Отвращение пропитывало меня насквозь до самой души — если у меня вообще была душа. Моя мать оказалась драконом. Я больше не знала, во что верить.
— Я понимаю, почему ты не хотел мне говорить, — пробормотала я себе в чашку хриплым от стыда голосом. — До этого… этого проявления… я бы, наверное, не понимала, насколько важно молчать; я могла бы проговориться одной из горничных или… — Друзей у меня никогда особенно много не было. — Поверь, теперь я все понимаю.
— Ах, вот как, неужели? — Папин голос стал вдруг резким. — Знание, соглашение и закон не заставили бы тебя молчать, а вот уродство сразу все расставило по местам?
— Думать о соглашении и законе надо было до того, как ты на ней женился.
— Я не знал! — воскликнул он, потом покачал головой и продолжил уже мягче: — Она мне не говорила до самой своей смерти, а потом родила тебя, залив всю кровать серебристой кровью, и я оказался брошен посреди штормового моря, лишившись совета даже той, кого любил больше всех.
Папа провел рукой по редеющим волосам.
— Меня могут изгнать или казнить, в зависимости от настроения королевы, но в конечном счете до ее решения дело может и не дойти. За все время суд рассматривал очень мало случаев сожительства с драконами; обычно обвиняемых разрывала на куски толпа, они сгорали в собственных домах или просто исчезали бесследно, так и не добравшись до суда.
В горле пересохло; не в силах говорить, я глотнула холодного чая. Он был горький.
— А… а что стало с их детьми?