Даже из коридора было слышно, как хихикают принцесса и одна из ее фрейлин – кого она там на этот раз притащила с собой. Судя по тону, ровесница. Я мимоходом подумала, как звучал бы хихикательный концерт. Понадобился бы целый хор из…
– Так что, она очень вредная? – спросила фрейлина.
Я застыла на месте. Не могли же они говорить обо мне?
– Прекрати! – воскликнула принцесса. Смех ее журчал, как вода. – Я сказала «раздражительная», а не «вредная».
У меня запылало лицо. Раздражительная? Неужели вправду?
– Но все равно, сердце у нее доброе, – добавила принцесса Глиссельда, – что делает ее полной противоположностью Виридиусу. К тому же она почти мила, вот только вкус в одежде ужасный – и я решительно не могу понять, что она творит со своей прической.
– Ну, этому легко помочь, – вставила фрейлина.
Я наслушалась достаточно и шагнула за порог, кипя от ярости, но стараясь не подтвердить данную мне характеристику. Фрейлина была наполовину порфирийка, если судить по темным кудрям и теплому, смуглому оттенку кожи. Смутившись, что ее подслушали, она прижала ладонь ко рту.
– Фина! – воскликнула принцесса Глиссельда. – Мы как раз о тебе говорили!
Только принцессам позволено никогда ни в каком разговоре не чувствовать неловкости. Она улыбнулась ослепительно безмятежной улыбкой; солнечный свет из окна у нее за спиной превратил ее золотые волосы в нимб. Присев в реверансе, я подошла к клавесину.
Принцесса Глиссельда поднялась и стремительно двинулась от окна в мою сторону. Ей было пятнадцать – на год меньше, чем мне, и от этого мне было странно ее учить. Для своего возраста она была очень миниатюрна, отчего я чувствовала себя неуклюжей великаншей. Она обладала любовью к парче, усыпанной жемчугом, и такой уверенностью в себе, о какой я и мечтать не могла.
– Фина, – прощебетала она, – это леди Милифрин. Она, как и ты, обременена излишне длинным именем, поэтому я зову ее Милли.
Приветственно кивнув Милли, я едва удержалась от того, чтобы заметить, как глупо эти слова звучат из уст человека по имени Глиссельда.
– Я приняла решение, – провозгласила принцесса. – Я буду выступать на концерте в честь кануна Дня соглашения, исполню гальярду и павану. Но только сочинения Терциуса, а не Виридиуса.
Я расставляла ноты на пюпитре, но при этих словах помедлила с книгой в руке, взвешивая ответ.
– Если помните, в сюите Терциуса вам нелегко давались арпеджио…
– Ты хочешь сказать, мне не хватит мастерства? – Глиссельда угрожающе вздернула подбородок.
– Нет, всего лишь напоминаю, что вы назвали Терциуса жалкой трухлявой жабой и швырнули ноты о стену. – Тут обе захохотали. Я добавила осторожно, словно ступая на шаткий мост: – Если вы будете упражняться и послушаетесь моих советов по поводу аппликатуры, у вас начнет получаться достаточно хорошо.
Достаточно хорошо, чтобы не опозориться, следовало бы добавить, но это было бы неблагоразумно.
– Я хочу показать Виридиусу, что Терциус в дурном исполнении все равно звучит лучше, чем его дурацкие песенки – в хорошем, – сказала она, покачав пальцем. – Достанет мне для этого мелочной мстительности?
– Без всякого сомнения, – сказала я и только потом поняла, что не стоило отвечать так поспешно. Но девочки лишь рассмеялись снова, и я решила – ничего страшного.
Глиссельда села на скамейку, вытянула элегантные пальчики и принялась за Терциуса. Виридиус однажды объявил – громко и перед всем двором, – что таланта у нее, как у вареной кочерыжки; но я находила, что при должном отношении она проявляет и интерес, и прилежность. Мы долбили эти арпеджио больше часа. Руки у нее были маловаты – получалось с трудом – но она не жаловалась и не отступалась.
Урок завершился урчанием у меня в животе. Даже мое тело отдельно от меня вечно нарушало правила приличия!
– Пора отпустить вашу бедную учительницу на обед, – сказала Милли.
– Это у тебя в животе? – с живостью спросила принцесса. – А я могла бы поклясться, что в комнате дракон. Да сохранит святой Огдо наши кости от ее зубов!
Я провела по зубам языком, выдерживая паузу, чтобы ответ не прозвучал резко.
– Высмеивать драконов, конечно, популярная забава у нас, гореддцев, но скоро прибудет ардмагар Комонот, я не уверена, что ему понравятся такие разговоры.
Псы небесные, а я ведь и вправду раздражительная, хоть и старалась держаться. Она не преувеличивала.
– Драконам никогда ничего не нравится, – сказала Глиссельда, выгибая бровь.
– Но она права, – заметила Милли. – Грубость остается грубостью, даже если на нее не обиделись.
Принцесса закатила глаза.
– Леди Коронги сказала бы, что нам надо показать свое превосходство и поставить их на место. Подавляй, иначе окажешься подавленным. Драконы по-другому не умеют.
Мне подумалось, что обращаться таким образом с драконами очень и очень опасно. Я замялась, не зная, есть ли у меня права поправлять леди Коронги, гувернантку Глиссельды – ведь она во всем стояла выше меня по положению.
– Почему, как ты думаешь, они наконец сдались? – продолжала принцесса. – Потому что осознали наше превосходство – военное, умственное и моральное.
– Это леди Коронги так говорит? – спросила я, стараясь не показывать, как меня это встревожило.
– Все так говорят, – фыркнула Глиссельда. – Это же очевидно. Драконы нам завидуют; поэтому и перекидываются в нас, когда только могут.
Я уставилась на нее, раскрыв рот. Святая Прю!
И Глиссельда ведь когда-нибудь станет королевой! Как можно внушать ей такие мысли…
– Что бы вам там ни говорили, мы не одержали верх в войне. Наша дракомахия принесла нам что-то вроде ничьей; драконы не могли победить, не понеся неприемлемых потерь. Они не сдались, они предложили мир.
Глиссельда сморщила нос.
– Послушать тебя, получается, что мы их вовсе не одолели.
– Нет – к счастью! – Я вскочила, но попыталась скрыть волнение, бросившись поправлять ноты. – Они бы этого не допустили; притаились и выждали время, чтобы напасть.
Вид у нее теперь был глубоко встревоженный.
– Но если мы слабее их…
Я оперлась о клавесин.
– Дело не в силе и слабости, принцесса. Как по-вашему, из-за чего наши народы так долго воевали?
Глиссельда сложила руки, словно читая молитву.
– Драконы ненавидят нас, потому что истина и святые на нашей стороне. Зло всегда пытается одолеть добро, которое ему противостоит.
– Нет. – Я едва не грохнула кулаком по крышке клавесина, но вовремя опомнилась и только дважды постучала по ней ладонью. И все же принцесса глядела на меня круглыми глазами, ожидая услышать какое-то удивительное откровение. Я попыталась говорить как можно спокойней: – Драконы хотели вернуть себе эти земли. Горедд, Нинис и Самсам когда-то были их охотничьими угодьями. Здесь было полно дичи – лосей, туров, оленей – стада тянулись до самого горизонта. А потом явилось наше племя и распахало землю.
– Это было очень давно. Неужели они до сих пор не оправились? – серьезно спросила Глиссельда. Тут я заметила себе, что делать предположения об уме на основании ангельского лица недальновидно. Взгляд у нее оказался такой же проницательный, как у Люциана.
– Наш народ переселился сюда две тысячи лет назад, – сказала я. – Это десять драконьих поколений. Стада вымерли тысячу лет назад, но драконы в самом деле до сих пор страдают из-за этого. В их владении остались лишь горы, численность населения сокращается.
– Разве они не могут охотиться на северных равнинах? – спросила принцесса.
– Могут и охотятся, но северные равнины по территории уступают объединенным Южным землям в три раза, и у них тоже есть хозяева. Драконам приходится соперничать за вымирающие стада с местными племенами варваров.
– А почему они не могут просто есть варваров?
Мне не понравился ее надменный тон, но не в моей воле было ее одергивать. Я провела пальцами по резной крышке клавесина, изливая раздражение в завитушки узора, и ответила:
– Нас, людей, не очень удобно есть – мы слишком жилистые – и охотиться на нас неинтересно, потому что мы собираемся вместе и даем отпор. Мой учитель как-то слышал, что один дракон сравнил нас с тараканами.
Милли сморщила нос, но Глиссельда глядела озадаченно. Похоже, она в жизни ни разу не видела таракана.
Я позволила Милли объяснить самой; от ее описания принцесса взвизгнула.
– Каким же образом мы напоминаем им этих тварей?
– Посмотрите на ситуацию с точки зрения дракона: мы везде, легко прячемся, относительно быстро размножаемся, мешаем им охотиться, и от нас воняет.
Девочки нахмурились.
– От нас не воняет! – возразила Милли.
– А вот им так кажется. – Похоже, эта аналогия оказалась неожиданно подходящей, так что я довела ее до логического завершения. – Представьте, что вас одолели паразиты. Что надо делать?
– Избавиться от них! – воскликнули девочки в унисон.
– Но что, если тараканы разумны и сражаются против вас все вместе? Что, если у них есть реальная возможность победить?
Глиссельду передернуло от ужаса, но Милли сказала:
– Заключить с ними мир. Позволить им жить в своих домах, если они не будут трогать наши.
– Но это будет не всерьез, – сказала принцесса мрачно, тарабаня пальцами по клавесину. – Мы бы притворились, что заключили мир, а потом подожгли их дома.
Я рассмеялась; она меня удивила.
– Напомните мне никогда вас не гневить, принцесса. Значит, если бы тараканы нас одолевали, мы бы не поддались? Мы перехитрили бы их?
– Без сомнения.
– Понятно. А есть что-нибудь такое – что угодно – что тараканы могли бы сделать, чтобы мы их пощадили?
Девочки обменялись скептическими взглядами.
– Тараканы только и могут, что разводить грязь да портить еду, – сказала Милли, обнимая себя руками за плечи. Видно, у нее был опыт.
А вот Глиссельда глубоко задумалась, даже язык высунула.
– Может, если бы они устраивали приемы или писали стихи?
– Вы бы позволили им жить?
– Может быть. А они вообще очень противные, да?
Я ухмыльнулась.
– Нет уж, поздно: они вас заинтересовали. Вы понимаете, что они говорят. А что, если бы вы сами могли превращаться в таракана, даже ненадолго?
Их скрутило от хохота. Я чувствовала, что они поняли, но все равно подвела итог:
– Мы не можем победить их, чтобы выжить. Мы можем их только в достаточной степени заинтересовать.
– Скажи мне, – спросила Глиссельда, вытирая глаза вышитым носовым платком, позаимствованным у Милли, – откуда простая помощница концертмейстера столько знает о драконах?
Я выдержала ее взгляд и подавила дрожь в голосе.
– Мой отец – юрист, королевский эксперт по соглашению Комонота. Он читал мне его на ночь вместо сказок.
Только договорив, я поняла, что это не очень-то объясняло мои познания, но девочкам эта картина показалось столь уморительной, что дальше расспрашивать они не стали. Я улыбалась вместе с ними, но сердце кольнуло при мысли о моем несчастном папе. Бедняга, он всю жизнь так отчаянно пытался понять, в каком положении оказался юридически, по незнанию женившись на одной из саарантраи.
Как говорится, барахтался в плевке святого Витта по самую шею – вместе со мной. Я поклонилась и поспешно вышла, опасаясь, как бы девочки не заметили на мне Небесной слюны. Ведь мне самой, чтобы выжить, приходилось быть в равных долях интересной и невидимой.
