Поначалу мне показалось, что его там нет. Дверь была не заперта, и я с заходящимся сердцем взлетела по ступеням, но в комнате оказалось пусто. Ну, не совсем пусто — там было полно книг, перьев, рукописей, минералов, линз, антикварных шкатулок и чертежей. У королевы был свой кабинет — а это оказался кабинет принца Люциана: там царил очаровательный беспорядок и все было при деле. Я не оценила зрелище, когда мы были здесь с леди Коронги, а теперь все, на что натыкался взгляд, заставляло любить его еще больше, и от этого становилось грустно.
По шее пробежались ледяные пальцы ветра. Дверь во внешний переход была слегка открыта. Я сделала глубокий вдох, запихнула в дальний уголок сознания боязнь высоты и вышла.
Он стоял, опираясь на парапет, и смотрел на облитый закатным солнцем город. Ветер ерошил ему волосы; край плаща танцевал у ног. Я осторожно шагнула за порог, огибая наледь, и плотно завернулась в плащ, чтобы сохранить тепло и мужество.
Когда Киггс посмотрел на меня, взгляд его темных глаз показался мне отстраненным, но совсем не враждебным. Я пробормотала заготовленное послание:
— Глиссельда отправила меня напомнить вам… э-э-э… что после заката все будут сидеть со святым Юстасом по ее матушке, и она… гм…
— Я не забыл. — Он отвернулся. — Солнце еще не зашло, Серафина. Вы постоите со мной немного?
Я подошла к парапету и вгляделась в то, как растут тени гор. Вся моя решимость угасала вместе с солнечным светом. Может, так даже и лучше. Киггс останется с кузиной, я отправлюсь на поиски остальных своих собратьев. Это будет правильно, по крайней мере, на поверхности, а все неудобное останется спрятанным там, где никто не увидит.
Святые кости. Хватит с меня такой жизни.
— Теперь вы знаете правду обо мне, — сказала я, и слова повисли в ледяном воздухе облачком пара.
— Всю? — спросил Киггс. Голос его звучал не так резко, чем когда он в самом деле меня допрашивал, но я чувствовала, что от моего ответа зависит очень многое.
— Все самое важное, — сказала я твердо. — Быть может, остались какие-нибудь странные подробности. Спрашивайте, и я отвечу. Что вы хотите знать?
— Все. — Он стоял, опираясь на локти, но теперь оттолкнулся и стиснул перила пальцами. — Со мной всегда так: если что-то можно выяснить, я хочу выяснить.
Я не знала, с чего начать, так что просто начала говорить. Рассказала, как теряла сознание от видений, как придумала сад, как воспоминания матери снегом падали мне на голову. Как узнала Орму в драконьем облике, как из-под кожи полезла чешуя, каково было чувствовать себя отвратительной и как ложь превратилась в невыносимое бремя.
Говорить было приятно. Слова выскакивали из меня под таким напором, будто я была кувшином, из которого выливали воду. Закончив, я почувствовала себя очень легкой, и на этот раз пустота была сладка, ее хотелось сберечь.
Я взглянула на Киггса; его взгляд еще не потускнел, но мне вдруг стало неловко от того, как долго я говорила.
— Уверена, что что-нибудь забыла, но есть вещи, которые я еще и сама о себе не поняла.
— «Мир внутри меня обширней и богаче, чем эта ничтожная равнина, полная одних лишь галактик и богов», — процитировал он. — Я начинаю понимать, почему вам нравится Неканс.
Я встретилась с ним взглядом, в его глазах светились теплота и сочувствие. Он простил. Нет, куда лучше: понял. Между нами бушевал ветер, ожесточенно ероша ему волосы. Наконец мне удалось выдавить:
— Есть еще одна… одна вещь, которую вы должны знать, и я… Я люблю вас.
Киггс пристально посмотрел на меня, но ничего не сказал.
— Простите, — пробормотала я в отчаянии. — Я всегда все делаю не так. Вы в трауре, вы нужны Глиссельде, вы только что узнали, что я наполовину чудовище…
— Вы ничуть не чудовище, — перебил он горячо.
Мне потребовалось несколько секунд, чтобы вновь обрести голос.
— Я хотела, чтобы вы знали. Хотела начать все заново с чистой совестью, зная, что рассказала всю правду. Надеюсь, это чего-нибудь стоит в ваших глазах.
Киггс посмотрел на розовеющее небо и с жалобным смешком сказал:
— Вы заставляете меня устыдиться, Серафина. Вы все время делаете это своей храбростью.
— Это не храбрость, это тупое упрямство.
Он покачал головой, глядя куда-то вдаль.
— Я узнаю мужество, когда вижу его, и знаю, когда мне самому его не хватает.
— Вы слишком строги к себе.
— Я бастард, мы такие, — сказал он, горько улыбаясь. — Вы лучше других понимаете, как тяжело доказывать, что вы достойны существовать, что стоите всего того горя, которое ваша мать принесла семье. В словарях наших сердец у слов «бастард» и «чудовище» одинаковые определения, поэтому вы и понимали меня всегда так хорошо.
Он потер замерзшие ладони.
— Готовы послушать еще одну жалостливую историю из печального и одинокого детства незаконнорожденного ребенка?
— Буду рада ее услышать. Вполне возможно, я ее даже прожила.
