— Она воспитывала Ларса как равного мне. А потом его плоть проросла чешуей. Ему было всего семь, и он нам всем показал, без единой дурной мысли закатал рукав… — Голос Йозефа сорвался. Он закашлялся. — Мой отец ударил ее ножом в шею. Это было его право, его поруганная честь. Он мог убить и Ларса тоже.
Апсиг уставился в пустоту, словно не желая договаривать.
— Вы не позволили ему, — предположила я. — Убедили этого не делать.
Он посмотрел на меня так, будто я говорила на мутии.
— Убедил? Нет, я убил старика. Столкнул с круглой башни. — Он невесело улыбнулся, видя мое потрясенное лицо. — Мы живем в горах, в самой отдаленной местности. Такого рода вещи постоянно случаются. Я взял фамилию прабабушки, чтобы избежать неудобных вопросов при дворе в Блайстейне. Родословные горцев запутанны; никто в прибрежной части Самсама за ними не следит.
Вот, значит, как. Он был не драконом, а отцеубийцей, который сменил имя.
— А что с Ларсом?
— Я сказал, что убью его, если снова увижу, а потом выгнал в горы. Понятия не имел, что с ним стало, пока он не появился здесь, словно мстительный дух, посланный меня мучить.
Он посмотрел на меня исподлобья, с внезапной злобой от того, что я узнала слишком много, — пусть даже он сам мне все это рассказал. Я кашлянула.
— Что же вы будете делать теперь?
Граф встал, одернул подол своего черного дублета и насмешливо поклонился.
— Вернусь в Самсам. Заставлю регента понять, что верно.
От его тона у меня побежали мурашки.
— И что же верно?
— Только одно. Ставить людей выше животных.
С этими словами он опять удалился через атриум, и весь воздух, казалось, пропал вместе с ним.
Глиссельда обнаружилась в покоях Милли — она рыдала, обхватив голову руками. Когда я вошла без стука, Милли, которая гладила ее по плечам, испуганно вскинула взгляд.
— Принцесса утомлена, — сказала она, с тревогой шагнув ко мне.
— Все в порядке, — пробормотала Глиссельда, вытирая глаза. Она распустила волосы по плечам, и с красными пятнами румянца на щеках выглядела сейчас совсем ребенком. — Я всегда рада тебя видеть, Фина, — попыталась улыбнуться она.
При виде ее горя у меня сжалось сердце. Она только что потеряла мать, и вес целого государства рухнул на ее плечи, а я была плохой подругой. Нельзя было спрашивать у нее про Киггса. И почему это вообще показалось мне хорошей идеей?
— Как вы держитесь? — спросила я, усаживаясь напротив.
Она посмотрела на свои руки.
— На людях неплохо. Мне просто нужен небольшой перерыв, чтобы… побыть дочерью. Сегодня ночью будет служба и бдение святого Юстаса, все глаза обратятся на нас, и мы решили, что лучше всего — молчаливая, возвышенная скорбь. Значит, отрыдаться как младенец надо сейчас.
Я думала, она говорит о себе во множественном числе по королевскому праву, но она продолжала:
— Ты бы видела, как мы придумывали это письмо, когда закончился совет. Я начинала рыдать, Люциан пытался утешить меня и от этого сам начинал рыдать, а я от его слез рыдала еще сильнее. Я сказала ему, чтобы шел в свою гадкую башню и выплакался.
— Ему повезло, что у него есть вы, — сказала я, и сказала искренне, как если бы душа у меня в эту самую секунду не разрывалась.
— Это мне повезло, — сказала она дрогнувшим голосом. — Но солнце уже скоро зайдет, а он еще не спускался. — По лицу принцессы пробежала судорога; Милли бросилась к подруге и обняла ее. — Ты не сходишь за ним, Фина? Я посчитаю это великой милостью.
Это было самое паршивое время, чтобы разучиться лгать, но меня затопило слишком много противоречивых чувств. Оказать милость из эгоистических соображений хуже, чем быть благородно бесполезной? Неужели нет такой линии поведения, от которой меня не будет грызть чувство вины?
Глиссельда заметила мои колебания.
— Я знаю, с ним было непросто с тех пор, как он узнал, что ты наполовину дракон, — сказала она, потянувшись ко мне. — Ты же понимаешь, нелегко свыкнуться с этой мыслью.
— Я не стала меньше уважать его из-за этого.
— А я… не стала меньше уважать тебя, — твердо сказала Глиссельда. Она встала, и я тоже поднялась, думая, что она собирается меня отпустить. Она слегка подняла руки, потом уронила — фальстарт — но собралась с духом и обняла меня. Я обняла ее в ответ, не в силах ни остановить поток собственных слез, ни понять, от облегчения я плачу или от печали.
Принцесса отпустила меня и вздернула подбородок.
— Не так уж сложно было это принять, — отчеканила она решительно. — Это просто вопрос желания.
Слишком уж горячо она пыталась себя в этом убедить, но я чувствовала ее добрые намерения и не сомневалась в ее стальной воле.
— Если Люциан будет к тебе хотя бы неучтив, Серафина, я его отругаю. Только дай мне знать!
Я кивнула, чувствуя, как дрогнуло сердце, и пошла к восточной башне.
