Маурицио пожал плечами.
— Все равно невредно было бы иметь у себя хоть одну такую штуку.
Сэр Джеймс презрительно фыркнул.
— Можно использовать ее как приманку. Ничто так не притягивает дракона, как хитрые приспособления.
Снег к этому времени пошел еще сильнее, давно настала пора уезжать. Мы начали прощаться. Маурицио непременно захотел помочь мне взобраться в седло. Я съежилась, против всех доводов рассудка боясь, что он нащупает мою чешую.
— Такое облегчение после стольких лет наконец узнать, что вы оправились от того ужаса, — сказал он тихонько, мимоходом пожав мою ладонь, — и что выросли такой красавицей!
— Вы волновались? — Я была тронута.
— Да. Сколько вам было, одиннадцать? Двенадцать? В этом возрасте все кажутся несуразными, и будущее всегда под вопросом. — Он подмигнул, хлопнул мою лошадь по крупу и махал вслед, пока мы не скрылись из виду.
Киггс направился обратно по той же овечьей тропе, и я поторопила лошадь, чтобы не отставать.
— У вас, кажется, нет перчаток, — сказал Киггс, когда я поравнялась с ним.
— Ничего страшного. Рукава почти всю ладонь закрывают, видите?
Он ничего не ответил, просто снял перчатки и передал их мне с таким взглядом, что я не посмела отказаться. Они были уже теплые. Я и не чувствовала, как у меня замерзли пальцы, пока не надела их.
— Ладно, я идиот, — заявил Киггс после того, как мы несколько миль проехали в молчании. — Я твердо намеревался издеваться над вашей боязнью ехать по темноте, но если снег не перестанет так валить, мы даже дорогу различить не сможем.
Мне казалось как раз наоборот: дорога теперь была видна еще яснее, очерченная двумя параллельными белыми колеями, в которые нападал снег. Но уже почти стемнело. Настала самая длинная ночь в году, и сильная облачность успешно старалась сделать ее еще длиннее.
— В Райттерне был постоялый двор, — вспомнила я. — Остальные деревни слишком малы.
— Сразу видно, что человек не привык путешествовать с королевскими особами! — рассмеялся Киггс. — Мы можем устроиться в любой усадьбе по дороге. Вопрос — в какой? Не в Реми, если не хотите провести вечер с леди Коронги и ее двоюродной сестрой, герцогиней-затворницей. Если сумеем добраться до Пондмир-парк, утром придется ехать совсем недолго. У меня завтра много дел.
Я кивнула, показывая, что у меня тоже. Наверняка так и было, только вот я сейчас ни одного не могла вспомнить.
— Весь день хотел вам сказать, — спохватился Киггс, — что у меня появились еще кое-какие мысли о том, каково быть бастардом, если вам интересно.
Я не удержалась от смеха.
— У вас… серьезно? Что же, отлично, рассказывайте.
Принц осадил коня, чтобы поравняться со мной. Капюшон плаща у него был не поднят, и в волосах блестел снег.
— Вы, наверное, посчитаете меня чудаком, но я никак не могу перестать думать об этом. Никто никогда еще не спрашивал. Мой отец был самсамским адмиралом. Мать, принцесса Лорел, — младшей дочерью королевы Лавонды, как говорят, слегка испорченной и упрямой. Они сбежали вместе, когда ей было пятнадцать; скандал вышел кошмарный и в Самсаме, и здесь. Его разжаловали до капитана грузового судна. Я родился на суше, но младенцем часто бывал в море. А вот в свое последнее плавание они меня не взяли: накануне отплытия из нинисского порта Асадо им встретилась дама Окра Кармин и убедила их позволить ей отвезти меня в Горедд познакомиться с бабушкой.
А мне-то ее кратковременное ясновидение казалось немножко дурацким даром. Я была неправа.
Киггс устремил взгляд вверх, на облака.
— Они погибли в страшном шторме. Мне было пять лет, к счастью, я выжил, но чувствовал себя так, будто сам попал в бурю. Я даже по-гореддски не говорил. Бабушка не сразу ко мне потеплела, тетя Дион возненавидела мгновенно.
— Ребенка собственной сестры? — воскликнула я.
Он пожал плечами, плащ его трепетал на ветру.
— Само мое существование заставляло всех краснеть. Что им было делать с нежданным ребенком с манерами простолюдина — даже не самсамца — и его возмутительно плебейской иноземной фамилией?
— Киггс — самсамская фамилия?
Он печально улыбнулся.
— Не Киггс даже, а Киггенстейн. «Рубящий камень». Видно, в нашем роду кто-то работал в каменоломнях. Но все обошлось. Они ко мне привыкли. Я показал, что могу пригодиться в хозяйстве. Дядя Руфус много лет провел при самсамском дворе. Он помог мне привыкнуть.
— У вас был такой грустный вид утром, когда вы за него молились, — вырвалось у меня.
Его глаза блестели в сумерках, дыхание вырывалось в холодный воздух облачками тумана.
— Он оставил в мире огромную дыру. Только смерть моей матери могла с этим сравниться. Но, понимаете, вот к этому я и веду. Я все хотел вам сказать, потому что мне кажется, вы поймете.
Я затаила дыхание. Вокруг нас по-прежнему тихо падал снег.
— Мои чувства к ней… противоречивы. Я хочу сказать, я ее любил, она была моей матерью, но… иногда я злюсь на нее.
— Почему? — спросила я. Но ответ был мне известен. Я чувствовала точно то же самое и теперь едва могла поверить, что он вот-вот произнесет это вслух.
