И королева, и ардмагар, само собой, спали, но Киггс решил не выпускать нас из виду и запер в приемной кабинета королевы под бдительным оком троих стражей. Базинд, сидя рядом с моим дядей на роскошном бархатном диване, задремал у Ормы на плече. Киггс ходил взад-вперед. На подбородке у него пробивалась щетина, глаза сверкали вспыльчиво и лихорадочно — последние искры энергии перед полным измождением. Он не мог ни на чем сфокусировать взгляд и глядел куда угодно, только не на меня.
А я не могла перестать смотреть на него, хоть что-то ужасное и угрожало подняться внутри от каждого взгляда. Все тело гудело от беспокойства; левое предплечье начало чесаться. Нужно было убраться отсюда, и мне пришел в голову лишь один способ это сделать.
Я поднялась. Все трое стражников вскочили по стойке смирно. Тут Киггсу все-таки пришлось на меня посмотреть.
— Принц, — сказала я, — простите, что доставляю хлопоты, но мне нужно в уборную.
Он уставился на меня так, будто не понял, что я имею в виду. Может, в приличном обществе не употребляют слово «уборная»? А как бы сказала леди Коронги? Комната прискорбной необходимости? От стремления уйти голос мой звучал неестественно высоко:
— Я не дракон. Я не могу просто присесть в овраг или отлить серой в снег. — Последнее как раз сделал Базинд по дороге домой.
Киггс быстро заморгал, словно чтобы проснуться, и сделал два быстрых жеста руками. Не успела я опомниться, как один из наших стражей уже вел меня по коридору. Он, казалось, решил, что нужно доставить мне столько неудобств, сколько возможно: мы прошли все относительно теплые туалеты в замке и по снегу пересекли каменный двор, направляясь к солдатскому туалету-эркеру на южной стене. Миновали ночную стражу, сбившуюся вокруг медника с жарко горящим углем; воины чистили арбалеты и оглушительно хохотали, но когда их товарищ прогнал меня мимо, разом замолчали и в тишине проводили нас взглядами.
Мне было все равно. Пусть хоть до самого Траубриджа под конвоем ведут. Главное — оказаться подальше от Киггса.
Я закрыла дверцу крошечной комнатки и тщательно ее заперла. Пахло в этой уборной не так страшно, как я опасалась; была она двухместная, две дыры выходили прямо в замковый ров. Внизу виднелась укрытая снегом земля. Снаружи поддувал ветер, достаточно ледяной, чтобы отморозить пятую точку самому стойкому солдату.
Я открыла затвор окна, чтобы впустить немного света, и опустилась на колени на деревянную полку между глаз дракона (как иногда называют такие отверстия). Локти положила на подоконник, голову — в ладони, закрыла глаза, повторяя мантру, которой меня научил Орма, чтобы успокоить разум, но одна и та же мысль продолжала с гудением виться вокруг, жаля, будто шершень, снова и снова.
Я люблю Люциана Киггса.
У меня вырвался короткий кислый смешок, потому что едва ли для этого откровения можно было найти более нелепое место. А потом я расплакалась. Как глупо было позволить себе чувствовать то, что чувствовать нельзя, воображать, что мир может быть иным, чем он есть на самом деле? Я — чешуйчатая тварь, в этом можно было убедиться, просто закатав рукав. И никогда не стану никем другим.
Слава Всесвятым, что у принца были строгие взгляды и невеста — и то, и другое встало препятствием между нами; слава Небесам, я оттолкнула его своим грязным враньем. Мне стоило бы радоваться этим препятствиям — они спасли меня от страшного унижения.
И все же мой разум во всей своей извращенности постоянно возвращался к тому, что случилось, когда Имланн улетел. Один короткий миг — миг, выжженный в моей упрямой памяти: принц тоже любил меня. Я знала это совершенно точно. Один миг, как бы быстро он ни промелькнул, это все же гораздо больше, чем я считала себя достойной получить. И намного меньше, чем мне хотелось. Не следовало позволять себе даже этого; от осознания, чего я лишаюсь, было только больнее.
Я открыла глаза. В пустом, без стекла, окне разошлись тучи, и луна победоносно сияла, обливая светом белые от снега крыши города. Зрелище было восхитительное, и от этого мне стало еще хуже. Как смеет мир быть столь прекрасен, когда я так отвратительна? Я подтянула верхние рукава и аккуратно развязала шнурок, который держал рукав сорочки, а потом закатала его, обнажая перед лунной ночью серебряную чешую.
Света было довольно, чтобы разглядеть каждую чешуйку в узкой изогнутой полосе. По сравнению с пропорциями настоящего дракона, они были крохотные — каждая не больше ногтя, с твердыми, острыми краями.
Ненависть разрывала меня изнутри. Отчаянно хотелось заглушить это чувство. Будто лиса, попавшая в капкан, я отгрызла бы собственную ногу, лишь бы сбежать от него. Я вытащила из плаща маленький кинжал и ударила себя по руке.
Кинжал отскочил, только успел чиркнуть по нежной коже рядом с чешуей. Я сжала губы, чтобы заглушить вскрик удивления, но тупое лезвие даже не проткнуло кожу. На второй раз я попыталась срезать чешую под углом, но это было трудно делать тихо; сталь скользила и сыпала искрами так, что можно было устроить пожар; мне хотелось спалить весь мир.
