Одним подобным тоскливым вечером я сидела рядом с Софи, мечтая, когда же наконец подадут ужин и можно будет поехать домой, чтобы спокойно поговорить. Дело в том, что правила этикета мадам Рупрехт строжайше запрещали любые, кроме самых необходимых, беседы в обществе между членами одной семьи. Честно говоря, я с трудом подавляла зевоту, когда в гостиную вошли два джентльмена, один из которых явно был новичком в этом обществе, судя по тому, как официально и торжественно хозяин подвел его к хозяйке и представил. Я подумала, что в жизни не видела господина столь же привлекательного и элегантного. Волосы, конечно, скрывала пудра, однако цвет лица подсказывал, что они светлые. Черты лица отличались дамской деликатностью и подчеркивались двумя маленькими мушками, как в то время называли накладки: одна находилась возле левого угла рта, а вторая как будто удлиняла правый глаз. Одет он был в синий с серебром сюртук. Я настолько погрузилась в восхищенное созерцание, что, когда хозяйка представила его мне, удивилась так, как будто со мной вступил в беседу сам архангел Гавриил. Она назвала господина месье де ла Турелем, и тот обратился ко мне по-французски, но я не решилась ответить на том же языке, хоть и прекрасно все поняла. Ему пришлось перейти на немецкий, но слова он произносил с легкой шепелявостью, которая показалась мне очаровательной. Однако еще до конца вечера изящество и женственность манер меня утомили, как и преувеличенные комплименты, то и дело заставлявшие окружающих поворачиваться и смотреть в мою сторону. Неприятно поразило то, что все раздражавшее меня чрезвычайно радовало мадам Рупрехт. Ей хотелось, чтобы мы с Софи произвели сенсацию. Конечно, она предпочла бы, чтобы успехом пользовалась дочь, но и подруга тоже вполне годилась. Перед уходом я услышала, как мадам Рупрехт и месье де ла Турель обмениваются любезностями, и поняла, что на следующий день французский джентльмен намерен нанести нам визит. Не знаю, обрадовалась я или испугалась, потому что весь вечер балансировала на ходулях хороших манер, и все же почувствовала себя польщенной, когда мадам Рупрехт сказала, что пригласила месье, потому что он проявил интерес к моей персоне, и еще больше обрадовалась бескорыстному восторгу Софи, но при всем этом на следующий день обе с трудом удержали меня в гостиной, когда снизу донесся знакомый голос с характерным акцентом. Меня заставили надеть воскресное платье, да и сами нарядились как для приема.
Когда гость удалился, хозяйка поздравила меня с успехом, ибо едва ли говорил с кем-нибудь еще помимо нескольких самых необходимых фраз, сам попросил разрешения прийти вечером и принести ноты модной в Париже новой песни. Мадам Рупрехт все утро отсутствовала, чтобы, как она объявила, собрать сведения о месье де ла Туреле. Выяснилось, что он помещик: владеет небольшим шато в Вогезских горах, а также землей, но помимо этого обладает значительным дополнительным доходом. Таким образом, она пришла к выводу, что джентльмен для меня блестящая партия. Судя по всему, хозяйка даже мысли не допускала о моем отказе, равно как не оставила бы выбора Софи, окажись он старым и безобразным, а не молодым красавцем. Не знаю, полюбила я его или нет: столько времени, воды и событий утекло с тех пор, что ясность воспоминаний померкла. Он же выглядел настолько преданным, что едва ли не пугал проявлениями чувства. К тому же сумел очаровать всех вокруг настолько, что мне постоянно твердили, что это самый лучший из мужчин, а я – самая счастливая из девушек. И все же рядом с ним я никогда не чувствовала себя легко и естественно, а после его ухода всегда испытывала облегчение, хотя и скучала, когда он не появлялся. Чтобы ухаживать за мной, месье де ла Турель даже продлил свое пребывание в доме друга, у которого гостил в Карлсруэ. Баловал подарками, которые я не хотела брать, хотя мадам Рупрехт называла меня за это жеманницей и кокеткой. Это были большей частью старинные ювелирные изделия, очевидно, принадлежавшие его семье. Принимая их, я невольно укрепляла ту паутину, которая плелась не столько по моему желанию и согласию, сколько в силу обстоятельств.
В те дни мы не писали писем так часто, как теперь, и упоминать о новом знакомом в редких посланиях домой мне совсем не хотелось. Наконец мадам Рупрехт призналась, что сообщила моему отцу о той замечательной победе, которую мне удалось одержать, и попросила его присутствовать на помолвке. Я вздрогнула от изумления, не подозревая, что дело зашло настолько далеко, но когда она строго, обиженно осведомилась, чего я добивалась своим поведением, если не собиралась выходить замуж за месье де ла Туреля – ибо принимала его самого, его подарки и прочие знаки внимания, не проявляя ни недовольства, ни неприязни (действительно, это так, но и замуж выходить не хотела, по крайней мере так скоро), – что мне не осталось ничего иного, кроме как опустить голову и молча покориться единственному пути, если не хотела на всю жизнь прослыть бессердечной расчетливой кокеткой.
