В моей помолвке вдали от дома существовала одна трудность, которую, как я потом узнала, невестка устранила. Отец и особенно Фриц хотели, чтобы я вернулась на мельницу, здесь обручилась и отсюда отправилась под венец, но мадам Рупрехт, Софи и месье де ла Турель придерживались противоположного мнения. Бабетта же стремилась избежать суеты на мельнице, а также, думаю, неминуемого сравнения моего блестящего брака с ее собственным, поэтому отец и Фриц приехали на помолвку, чтобы провести в гостинице в Карлсруэ две недели до свадьбы. Месье де ла Турель предупредил меня, что дела заставляют его провести время между двумя событиями в отъезде. Я обрадовалась, так как подозревала, что жених не ценит отца и брата в той степени, в какой мне бы хотелось. Впрочем, держался он очень вежливо, постоянно пускал в ход те подчеркнуто изящные манеры, которые уже оставил в обращении со мной, и не переставал осыпать комплиментами всех, начиная с мадам Рупрехт и моего отца и заканчивая маленькой Альвиной – сестрой Софи, но все же посмеивался над той старинной церковной церемонией, на которой настаивал отец. Думаю также, что Фриц принимал комплименты как насмешку, поскольку замечала, что и слова, и манеры будущего мужа раздражают брата. Тем не менее все финансовые вопросы жених решил более чем щедро, чем вполне удовлетворил и даже удивил отца. Даже Фриц вскинул брови и присвистнул. И только я ни на что не обращала внимания, пребывая в недоумении, растерянности и едва ли не в отчаянии, и чувствовала себя так, как будто по собственной слабости и нерешительности угодила в сети и теперь не знала, как из них выбраться. В течение двух недель между помолвкой и свадьбой старалась больше времени проводить с родственниками, чего не было прежде. После постоянного напряжения, в котором приходилось жить, даже их с детства знакомые голоса и привычные манеры доставляли радость и облегчение. Рядом с ними можно было говорить и поступать так, как заблагорассудится, не боясь получить выговор от мадам Рупрехт или деликатный, завуалированный под комплимент упрек от месье де ла Туреля. Однажды в разговоре с отцом я призналась, что не хочу выходить замуж, что лучше вернусь в родной дом, на любимую старинную мельницу, но он воспринял мои слова как нарушение долга столь же грубое, как если бы я совершила клятвопреступление; словно после помолвки будущий муж получил на меня все права. И все же отец задал несколько торжественных вопросов, ответы на которые не принесли мне добра.
– Тебе известно о каких-то поступках этого человека, которые отвели бы от брака Божье благословение? Испытываешь ли ты к нему неприязнь или даже отвращение?
Что же я могла на это ответить? Разве что пробормотать, что, кажется, не люблю его так, как полагается будущей жене. А мой бедный старый отец увидел в моих словах лишь каприз глупой девчонки, которая не знает, чего хочет, но зашла слишком далеко, чтобы отступать.
Свадьба состоялась в придворной капелле – привилегия, которой мадам Рупрехт добивалась с бесконечной настойчивостью и которая должна была принести нам счастье как в момент венчания, так и в последующих воспоминаниях.
Мы стали мужем и женой. После двух дней торжеств в Карлсруэ в кругу великосветских друзей я навсегда попрощалась со своим добрым отцом и попросила мужа отправиться в его старинный замок в Вогезских горах через Гейдельберг, однако под мягкой, почти женственной внешностью и изысканными манерами встретила такое упрямство, к какому вовсе не была готова. Первая же просьба была отклонена столь решительно, что настаивать я не отважилась.
– Отныне, Анна, – заявил супруг, – тебе предстоит вращаться в иных жизненных сферах. Хотя, возможно, время от времени удастся проявлять симпатию к родственникам, все же активное общение станет нежелательным. Позволить его я не могу.
После столь строгого выговора я даже боялась просить отца и Фрица навестить меня, но печаль расставания перевесила благоразумие, и я все же осмелилась пригласить родственников приехать как можно скорее. Только ничего не вышло: поговорили о делах, о другой жизни, о том, что теперь я француженка, а напоследок отец благословил меня и сказал:
– Если, дочка, избави бог, почувствуешь себя несчастной, знай, что родной дом всегда для тебя открыт.
Мне захотелось закричать в ответ: «О, отец, тогда забери меня домой прямо сейчас!» – но в этот момент рядом возник супруг, взглянул презрительно, взял за руку и, плачущую, увел, заметив, что если прощание необходимо, то лучше, чтобы оно было коротким.
