– Да, – отозвался он едва слышно. – Впустите.
Я приоткрыла дверь, он вошел и поспешил как можно скорее задвинуть все засовы, а потом присел и поведал печальную историю. Доктор явился из больницы в противоположном конце города, где служил. Пришел бы раньше, но побоялся слежки. Вернулся от смертного одра Аманды. К сожалению, ее подозрения насчет ювелира оказались обоснованными. Утром она покинула дворец, где работала, ради какого-то поручения в городе. Должно быть, бандиты не выпускали ее из виду и на обратном пути по лесным тропинкам настигли и нанесли смертельный удар. Лесник из дворца обнаружил ее истекающей кровью, но еще живой. К рукоятке кинжала снова была прикреплена записка прежнего содержания, однако в этот раз слово «un» оказалось подчеркнутым, как будто убийца хотел показать, что понимает предыдущую ошибку: «Numero un. Ainsi le Chauffeurs se vengent»[83].
Аманду отнесли в дом. Благодаря укрепляющим средствам она обрела способность говорить. О, добрая подруга и сестра! Даже тогда она вспомнила обо мне и наотрез отказалась сообщить, где и с кем живет (никто из работавших с ней мастеров этого не знал). Жизнь стремительно покидала тело, и ее поспешно отправили в ближайшую больницу, где, разумеется, сразу выяснилось, что это женщина. К счастью для Аманды и для меня, дежурил доктор Фосс, которого мы хорошо знали. В ожидании причащения она рассказала доктору достаточно, чтобы дать понять всю сложность моего положения. А прежде чем священник услышал половину исповеди, Аманда умерла. Доктор Фосс признался, что, опасаясь преследования, по пути ко мне специально несколько раз изменял маршрут и ждал наступления темноты. Кажется, ему удалось дойти незамеченным. Во всяком случае, как он впоследствии сообщил, барон де Родер услышал о сходстве убийства Аманды с убийством жены и организовал настолько активные поиски бандитов, что тем пришлось на время прекратить разбой и залечь на дно.
Вряд ли я смогу убедительно передать, как доктор Фосс, поначалу выступая благотворителем и делясь скромным достатком, со временем убедил меня стать его женой. Да, он так меня называл, потому и я так говорю, ибо мы прошли через религиозную церемонию, которой в то время многие пренебрегали. Оба мы принадлежали к лютеранской церкви, а месье де ла Турель притворялся последователем Реформации, поэтому, если бы мы отважились вызвать столь страшного человека в суд, то получить развод – будь то гражданский или церковный – не составило бы труда.
Добрый доктор тайно перевез меня вместе с ребенком в свое скромное жилище. Там я продолжала вести такую же уединенную жизнь и никогда не выходила на улицу при свете дня. Когда с лица и волос сошла краска, муж не захотел, чтобы я возобновляла грим. Впрочем, в этом уже не было необходимости: светлые волосы поседели, цвет лица стал пепельным, так что никто бы не узнал во мне ту молодую румяную блондинку, которая покинула Германию всего полтора года назад. Немногие из тех, с кем я общалась, знали меня только как мадам Фосс – вдову намного старше самого доктора, на которой он тайно женился, – и звали Серой Женщиной.
Доктор Фосс настоял на том, чтобы я дала тебе его фамилию. До сих пор ты не знала другого отца: при жизни он дарил тебе отцовскую любовь. Лишь один-единственный раз меня вновь охватил прежний ужас. Уже не помню, как и зачем, я пренебрегла привычной осторожностью и подошла к окну своей комнаты то ли чтобы его открыть, то ли чтобы закрыть, и внезапно увидела месье де ла Туреля: веселый, молодой, как всегда, элегантный, он шел по противоположной стороне улицы. Звук оконной рамы на миг привлек его внимание. Он взглянул, увидел старую седую женщину и не узнал меня! А ведь после нашего расставания не прошло и трех лет; глаза его оставались такими же ясными и зоркими, как у рыси!
Когда доктор Фосс вернулся с работы, я рассказала ему о потрясении. Муж постарался успокоить, однако мимолетная встреча с месье де ла Турелем подействовала разрушительно, и после этого я много месяцев тяжело болела.
Я увидела его еще один раз. Мертвого. Организованное бароном де Родером преследование увенчалось законным успехом: разбойников поймали. Последовали арест, суд и казнь. Доктор Фосс все знал, но не говорил ни слова, пока однажды не потребовал в доказательство любви проявить доверие и послушание. Посадив в экипаж, он отвез меня в тюрьму и провел на закрытый двор, где, основательно облаченные в скрывающие следы разложения смертные одежды, лежали месье де ла Турель, Лефевр и еще несколько человек, знакомых по замку Ла-Рош.
После столь убедительного доказательства доктор Фосс попытался уговорить меня вернуться к нормальному образу жизни и чаще выходить из дому, но хоть я иногда и уступала его воле, страх оставался слишком разрушительным. Заметив это, благородный супруг сжалился.
Все остальное тебе известно. Мы вместе оплакивали утрату дорогого мужа и отца. Да, я всегда буду называть его твоим отцом, и так должна называть его ты, дочка, прочитав эти строки.
