Мистер Нолан вернулся в канун Рождества 1691 года, когда несколько старейших жителей города уже отошли в лучший мир, в то же время приехали новые, молодые поселенцы, а сам мистер Таппау стал старше и, как предполагали благожелатели, мудрее.
Зная об увлеченности Фейт, Лоис живо интересовалась событиями (внимательный наблюдатель сказал бы, что значительно больше самой кузины). Во время обсуждений возвращения молодого пастора прялка Фейт вращалась не быстрее и не медленнее, чем прежде, нить никогда не рвалась, лицо не покрывалось румянцем, а глаза не поднимались с внезапным интересом, но после многозначительных намеков Пруденс Лоис безошибочно читала вздохи и печальные взгляды кузины даже без помощи импровизированных песен Натте, где беспомощная страсть любимицы представала в завуалированном виде, понятном лишь чуткому, сострадательному сердцу. Время от времени из кухни доносились странные песнопения индианки на смеси родного языка с искаженным английским, сопровождавшиеся неземными ароматами из кипевшего на плите горшочка с травами. Однажды, почувствовав в гостиной необычный запах, Грейс Хиксон воскликнула:
– Натте опять взялась за свои языческие обряды! Право, если ее не остановить, обязательно что-нибудь случится!
Однако Фейт проявила несвойственную ей расторопность и, пробормотав что-то насчет прекращения действа, опередила матушку в ее намерении отправиться в кухню. Плотно закрыв за собой дверь, она о чем-то заговорила со служанкой, но слов никто не слышал. Фейт и Натте объединяла привязанность более глубокая и крепкая, чем кого бы то ни было из замкнутых, самодостаточных членов семейства. Лоис иногда чувствовала, что ее присутствие мешает откровенной беседе кузины со старой служанкой. И все же она любила кузину и чувствовала, что та относится к ней лучше, чем к матери, брату и сестре. Первые двое не понимали невысказанных чувств, а Пруденс выслеживала их ради собственного развлечения.
Однажды Лоис сидела в гостиной за своим рабочим столиком, в то время как Фейт и Натте о чем-то шептались на кухне. Внезапно входная дверь распахнулась, и вошел высокий бледный молодой человек в облачении священника. Сразу подумав о кузине, Лоис вскочила и с улыбкой приветствовала того, в ком узнала мистера Нолана, чье имя уже много дней не сходило с языков горожан и кого с нетерпением ожидали.
Пастор был несколько удивлен столь жизнерадостным приемом незнакомки: очевидно, до него еще не дошли слухи об английской девушке, поселившейся в доме, где раньше его встречали мрачные, торжественные, неподвижные, тяжелые лица, ничуть не похожие на улыбчивое, веселое, чуть смущенное, простодушное личико юной особы, приветствовавшей его как старого доброго приятеля. Предложив гостю стул, Лоис тут же поспешила выйти позвать Фейт, поскольку она ничуть не сомневалась, что чувство, которое кузина испытывает к молодому пастору, было взаимным, хоть в полной мере еще и не осознанным.
– Фейт! – воскликнула она радостно. – Догадайся… Впрочем, нет: в гостиной ждет мистер Нолан, новый пастор. Он спросил тетушку и Манассию, но миссис Грейс ушла на молитвенное собрание к пастору Таппау, а кузен уехал по делам.
Лоис продолжала говорить, чтобы дать кузине время прийти в себя, так как, услышав новость, та побледнела и в то же время пристально, с молчаливым вопросом посмотрела в проницательные, все понимающие глаза старой индианки. В то же время на лице Натте отразилось триумфальное удовлетворение.
– Иди же, – поторопила Лоис, пригладив подруге волосы и поцеловав в холодную щеку. – Иначе он расстроится из-за того, что никто не встречает, и решит, что ему здесь не рады.
Без единого слова Фейт вышла в гостиную и закрыла дверь. Натте и Лоис остались в кухне вдвоем. Лоис была так счастлива, словно нечаянная радость настигла ее саму. В этот миг растущий страх перед упорным, зловещим ухаживанием Манассии, холодность тетушки, одиночество стерлись из памяти, и она едва ли не танцевала от внезапного восторга. Глядя на нее, Натте рассмеялась и пробормотала себе под нос:
– Старая индейская женщина знала тайну. Старую индейскую женщину посылали туда и сюда; она ходила, куда ей говорили, и все слушала. Но старая индейская женщина, – здесь она перестала смеяться, и выражение ее лица изменилось, – знает, как надо позвать, чтобы пришел белый человек. Она не сказала ни слова, и белый человек ничего не услышал.
