Сердечные муки английской кошечки полностью

Животные Франции! Когда в Лондоне был получен отчет о вашем первом заседании, сердца забились у всех, кто стоит за реформу в мире животных. Не выходя за пределы тесного круга знакомств, я собрала столько доказательств превосходства зверей над людьми, что, будучи английской кошкой, увидела долгожданную возможность издать автобиографический роман, имеющий целью показать, до чего измучили меня, бедняжку, английские лицемерные законы. Уже два раза мыши — я дала обет не трогать их, после того как вашим высоким собранием был принят билль, — водили меня в издательство Кольбурна, и там, видя, что пожилые мисс, леди неопределенного возраста и даже молодые дамы правят корректуру своих книг, я спрашивала себя: раз у меня есть когти, почему же не дать им работу?

Никогда не будет известно, о чем думают женщины, особенно те из них, что причастны к литературе; между тем кошка, ставшая жертвой английского коварства, заинтересована в том, чтобы высказать не только свои мысли; и, может быть, все, что она добавит к своим мыслям, вознаградит вас за умолчание знаменитых леди. Я питаю честолюбивую мечту занять в кошачьем мире место миссис Инчбальд и прошу вас, французские кошки, оказать внимание моим благородным намерениям, — ведь у вас возникла самая крупная фирма кошачьей породы, фирма Кота в сапогах, который навеки олицетворил собою рекламу и которому подражало столько людей, хотя они еще до сих пор не удосужились поставить ему памятник.

Я родилась в доме Котширского пастора близ городка Мяубюри. Плодовитость моей матери обрекла жестокой участи почти всех ее детей, ибо, как известно, до сих пор остается невыясненным, чему приписать непомерную жажду материнства у английских кошек, которые грозят населить своим потомством весь мир. Наши коты и кошки, каждый по-своему, приписывают такой результат своей обходительности или же собственной добродетели. Но дерзкие наблюдатели говорят, что коты и кошки подчинены в Англии образцово скучным правилам приличия и поэтому единственное развлечение находят в маленьких радостях семейной жизни. Другие утверждают, что тут дело не обошлось без влияния промышленности и политики, по причине английского господства в Индии; но моим лапкам не подобает касаться этих вопросов, и я предоставляю их «Эдинбургскому обозрению»[1]. От потопления, предписываемого конституцией, меня избавила совершенно белая шкурка. Из-за нее-то меня и назвали Бьюти[2]. Увы! Бедность пастора, имевшего жену и одиннадцать дочерей, не позволила ему оставить меня у себя в доме. Какая-то старая дева заметила мою склонность к пасторской библии; я постоянно лежала на библии, но не из религиозных побуждений, а потому, что другого чистого местечка в доме не было. Вероятно, решив, что я принадлежу к секте священных животных, подарившей когда-то миру Валаамову ослицу, старая дева взяла меня к себе. Мне исполнилось только два месяца. Эта старая дева, устраивавшая вечеринки, причем пригласительные билеты обещали гостям чай и чтение библии, попыталась сообщить мне познания, роковые для дщерей Евы; она достигла успехов, применив протестантский метод, сводящийся к столь пространным рассуждениям о личном достоинстве и внешних обязательствах, что согласишься на любое мученичество, только бы не слышать их.

Однажды утром я, бедное дитя природы, соблазнившись чашкой сливок, на которой сверху лежала булочка (muffing), лапкой отбросила булочку и принялась лакать сливки; потом от радости или, может быть, вследствие слабости моего юного организма я поспешила удовлетворить на клеенчатой скатерти самую настоятельную потребность котят. Увидев доказательство моей, как она сказала, невоздержности и моего дурного воспитания, старая дева схватила меня, сильно отхлестала березовыми прутьями, торжественно обещая или сделать из меня настоящую леди, или выбросить меня вон.