СЕРДЦА ЛИМОННЫХ КАНАРЕЕК полностью

Сергей Нильсович погрузился в новое задание. Любовь к милой незнакомке, которая волновала сердце нашего героя еще два дня назад, почти улетучилась. Майор был настолько обескуражен появлением в голове посторонних мыслей, что собственные внутренние монологи временно потеряли власть над его вниманием. Но вскоре…. Вскоре он сделал одно открытие, которое его чрезвычайно смутило, и о котором он пока не решался доложить кому-либо из коллег, так как не знал в какие слова облечь зародившееся предчувствие. Дело в том, что он стал воспринимать тексты Автора иначе, чем ранее. Стал узнавать ситуацию, в которой тот находился. И чем дольше прислушивался к звучанию чужого и до оторопи чуждого голоса, тем явственнее различал в этом звучании свои чувства! Неумолимо и неуловимо воля далекого Автора, бормочущего и напевающего все эти странные тексты, склонялась к действию, которому майор не переставал удивляться и в своём душевном укладе – безнадежно навязчивой и глупой мании длить всё, что напоминает о невозможном, но возможном свидании с Ней. Этот раскачивающий нутро ритм, будто тебя болтает в ванной игрушечным прибоем – его майор тоже узнавал, и невероятную рассеянность в паузах между мыслями, будто на весь день заколдован спетой с вечера колыбельной…

«Вот смотри, – говорил себе Сергей. – Вот эти его «семенки, да семенки» или «ешь ещё, ешь ещё, ешь…» – это же твои собственные поэмы ненормальные. Только что за тобой их никто не записывает, а так – один в один! Помнишь, очередь на маршрутку пропускал, чтобы Её дождаться? Стоял, и как Винни-Пух пыхтел: «Придёт, придёт, она придёт, и днем и ночью буду ждать, и в дождь, и в морось, и в туман – она придет, ты потерпи».

Сходство было очевидно. Более того, он обнаружил, как позабытая им влюбленность вернулась и захватила его с новой силой. Сергей даже поймал себя на мысли, что не прочь собрать и выпустить сборник, посвященный своим лирическим переживаниям, пусть бы и в одном экземпляре. Он мог не хуже, а даже интереснее и лучше…. Вот сегодня, например, утром все цепанули сообщение – «Грядет с шестого этажа! Сломали лифт – и молодцы, пусть ножки разомнет, ланета», все цепанули и бросились отсекать населенные пункты, ограниченные пятиэтажным строительством. Принялись поздравлять друг друга с серьезным продвижением. Кто-то там полез разбирать этимологию слова «ланета», а он один ходил вдоль окон и пробовал сочинить строчку, которая могла бы посоперничать со строчкой Автора. У него получалось так: «Из рукава лежит рука, дешевое пальто, и на коленях пальцы голубеют – под сенью вечера в забрызганном окне…» Вскоре его от этого занятия оторвали – руководство требовало к полудню скорректировать психологический портрет с учетом новой информации.

«Новой! А где ж её взять-то?» В девяти последних сообщениях ничего нового майор не обнаружил. Спорить, однако, было бесполезно, и он стал выдумывать. В отчет смог добавить одно предложение: «…возможно эротоман, сластолюбивый и развращенный человек, который ставит получаемое им удовольствие выше интересов окружающих». Прочитал и сморщился – домыслы и пустой формализм. Совсем не того надо искать, кто описан в бумаге. Он знал кого. Чувствовал, но описать не мог. Да и не хотел.

Объявили, что можно пойти посмотреть настроенный разведчиками экран со спутниковыми съемками местности. Распечатав «скорректированный» портрет, Амзейен спустился в холл.

6.

– Проходите-проходите, Лакша Матвеевич, я вас жду! – вскрикнул Зиновий.

Историк двинулся от дверей по длинной, не меньше десяти метров, ковровой дорожке, а директор школы встал из-за стола и направился к нему. Где-то посередине они встретились. Рукопожатие: глаза блестят, смотрит снизу вверх, с интересом, даже с некоторым восторгом.

– У меня будет предупреждение? – бесцеремонно спросил Лакша. – Я исчерпал лимит?

– Нет, не исчерпали, – по-прежнему любезно ответил Зиновий и указал на диваны. – Не исчерпали. Но у меня длинный разговор, Лакша Матвеевич, так что если у вас есть планы на ближайший час, полтора, то по правилам вы можете….

– Из школы надо выйти не позже девяти – вот все мои планы.

– На поезд?

Лакша кивнул.

На поезде из педсостава никто не ездил. Получив работу, все меняли местожительство таким образом, чтобы жить на вылете – километрах в двадцати-тридцати, а ему ехать сто семьдесят. Час на пригородном челноке. Вставать в шесть для многих просто неприемлемо.

– Я… э-эм – м…, – директор замекал. – Я хочу сообщить вам одну новость, которая мне кажется, обязательно вас заинтересует, – выдавил он, наконец, и достал успокоительную трубочку. – Я сказал «вас», имея в виду, не только вас, Лакша Матвеевич, но и всех, кто разделяет ваши убеждения, ваших единомышленников, – повторил он и засвистел, всасывая испарения эфирных масел.

– Усачей? – конкретизировал Лакша.