В комнате было прохладно. Надя зябко поеживалась. За окном монотонно гудел ветер, словно что-то учил наизусть, повторяя одно и то же. Снизу доносилось пение: это пели проголосную русскую песню женщины, прибирая в классах. Все это тихое, давно знакомое, близкое действовало очень успокоительно и усыпляюще. Надя уже не читала; откинув голову на спинку дивана, она полулежала и через прищуренные веки смотрела на Анатолия. Он писал, наклонив голову набок и делая временами движения губами, вероятно, мысленно произнося слово, которое выводил.
Мягкие, теплые облака сна обступали Надю.
«Хорошо, все хорошо, — думала она, утопая в этих облаках. — Как смешно он шевелит губами! Новый галстук, ботинки — до блеска… Брюки ему гладит, наверное, мама; или сам? А мне еще надо физику выучить, задачу решить. Анчер! — хотела она позвать его, но рот, уже сомкнутый сном, не раскрылся. — Мы с ним полетим на Луну. Он — известный ученый, а я — его верная подруга… «И будешь ты царицей мира, подруга верная моя…» Всегда вместе!..»
Тетрадь упала на пол.
— Вот тебе раз! — сказал Анатолий Черемисин, первый раз в жизни увидя спящую девушку и не зная, что делать.
Она спала почти сидя, опустив лицо на грудь. Анатолий взял свое пальто, укрыл им Надю, стараясь не разбудить ее, а сам сел соображать: что же делать?
Но тут через открытую дверь он услышал голос Клары Зондеевой, которая, поднимаясь по лестнице, громко с кем-то говорила. Анатолий закрыл дверь, у него сильно забилось сердце. Вот сейчас войдет Клара, увидит Надю, его… Что она подумает? Нет, нельзя допускать того, чтобы она вошла. И Надю не нужно будить, она утомилась, не спала целую ночь. Анатолий потянул дверь на себя и так сильно держал ее, что отворить ее было невозможно.
Шаги. Клара все ближе и ближе. Вот она подходит, стучит. Нет, это не она стучит, это его сердце так стучит.
Клара постучалась, подождала и ушла.
Тогда Анатолия Черемисина стало мучить раскаяние. Глупый, зачем он сделал так? Пусть бы вошла. Это ее дело, что она там подумала бы. А вот теперь, если она узнает, что они были здесь, запирались, — это уж хуже.
Вошел Степан Холмогоров.
— Толь, здесь еще? А мы, брат, здорово сыгранули… А это что за спящая красавица?
— Вот, понимаешь, заснула… А тут Клара приходила, — голос Анатолия больше обычного отдавал хрипотцой. — Я уж побоялся… то есть не пустил ее… Она ведь такая… подумает…
— Не понимаю, что за страхи? Что она может подумать? Пошли домой. Пора, красавица, проснись, открой сомкнуты негой взоры…
— Ш-ш-ш… — зашипел на него Анатолий. — Не говори ей, что Клара приходила. Будет волноваться.
— Чудак ты!
— Совершенно верно — чудак! Она не из робкого десятка…
Это сказала сама Надя: она только что проснулась.
Всю дорогу она и Степан потешались над главным редактором, оробевшим перед Кларой Зондеевой.
— Ах, все бы это хорошо, — вздыхала время от времени Надя, — только как-то там наши сочинения? Вот как скажет опять: двенадцать стилистических!..
Домой Анатолий Черемисин пришел в самом оптимистическом настроении.
«Всегда вместе… Буду читать и смотреть на тебя…», — звучало в его ушах, и с каждой минутой для него все больше раскрывалось значение этих и многих других слов. Он то напевал мелодии из «Вальса-фантазии», то шутил с матерью, то принимался бороться с отцом. Сел повторить уроки, но вдруг бросился включать утюг: надо брюки к завтрашнему дню погладить.
Захар Фомич подталкивал локтем жену и тихонько басил:
— Определенно утверждаю: началось… это самое… стихийное…
Клара Зондеева шла домой. Был темный, ветреный вечер. Косматые облака, несущие отсветы электрических огней, казалось, цеплялись за крыши домов. Глухо шумели мокрые деревья.
Тяжело было на душе у Клары.
Они звали ее работать над журналом, а сами не пришли; что это — насмешка? А впрочем, не было ли их там, в комсомольской комнате? Когда она только что вошла в коридор, в комнате, кажется, был свет. Заперлись от нее? Если это так, то это гадко и возмутительно, дорогие Анчер и Надя.
Они вместе, им хорошо. А почему ей так часто бывает нехорошо, ей, лучшей ученице?
