…В глубине души Клара таила, под покровом соблюдения знаков уважения, обиду на Маргариту Михайловну. Ее самолюбие было задето тем, что учительница нисколько не выделяла ее, лучшую ученицу, из среды других. С глухим недоброжелательством замечала Клара, что молодая учительница невольно пробуждала расположение к себе всех учащихся. Надя, например, была от нее в восторге, Анатолий ставил ее высоко, а сама Марго — так казалось Кларе — всячески способствовала сближению его с Надей. Она вглядывалась во все действия Маргариты Михайловны и радовалась, если находила в них что-либо неправильное.
И вдруг — такая находка: сообщение Нади. Эта тихоня, эта высокочтимая Марго позволяет себе говорить о своих сердечных делах учащимся, — подумать только! И кому говорить — легкомысленной болтунье. Так что же это за учительница?
Но надо быть совершенно уверенной в своей правоте, надо иметь у себя за спиной надежную опору. Конечно, такой опорой может быть папа. Что ж, что она дала слово не говорить никому… Имелись в виду ровесники, а не взрослые.
Дождавшись, когда папа закончил работу, она вошла в его комнату и села на краешек дивана, у стола. По-видимому, поработал папа успешно и, судя по удовлетворительному блеску глаз, по тому, как он что-то напевал, не разжимая рта, а только издавая звук «мммм», и даже по тому, как искрилась его черная, густая борода, можно было считать, что он был в отличном расположении духа.
— Что, дочь моя? — спросил он важно и шутливо и наклонился к Кларе (он плохо слышал). — Что-нибудь опять насчет вашей стилистической горячки? — засмеялся он.
Он был, благодаря рассказам Клары, в курсе всех школьных событий и относительно стилистики и всех прочих литературных забав придерживался отрицательного мнения.
Поколебавшись с минуту, — говорить или не говорить, — Клара передала услышанное от Нади. Модест Григорьевич слушал и наклонялся больше, чем обычно. Он ушам своим не верил. Никогда ничего похожего не было у них в гимназии; да и в советской школе, насколько он знает, такие вещи не имели места.
— Это необходимо пресечь! — негодующе звучал его сочный бас. — До какой фамильярности может опускаться человек! Учительница!
Он расстегнул — под бородой — верхнюю пуговицу кителя, встал и заходил по комнате. Клара все также сидела на краешке дивана и была погружена в свои думы.
— А как ты думаешь сама? — остановился перед ней отец. — Ты достаточна благоразумна. Но ты — я вижу — чем-то расстроена?
— Нет, ничего. Спасибо, папа, — сказала Клара, поднимаясь.
— Хорошо, хорошо; поди к себе. Я приму меры. Да, как распустилась молодежь! Вот и у меня в отделении. Есть такие… ты им слово — они тебе десять. Вон, — отец указал на портфель, — заготовил приказ на одну такую… возразительницу. Как уроки?
— Готовы.
Клара поднялась. Она думала о своих волнениях… в связи с Черемисиным. Она дошла до двери, остановилась: сказать отцу или нет? И ушла, не сказав.
И впервые позавидовала Наде Грудцевой, которая обо всем, обо всем разговаривала с мамой.
Первого урока, физики, не было: Таисия Александровна заболела. Что может быть лучше? Каждый занимался кто чем хотел. Кларе очень хотелось поговорить с Маргаритой Михайловной, и она пошла искать ее, но не нашла, а когда вернулась, то увидела, как Лорианна, стоя у доски и постукивая мелком, вслух доказывала теорему об объеме прямоугольного параллелепипеда, а Надя помогала ей.
Растворилась дверь — и вошел Степан Холмогоров. Он взволнован; редкие рябинки на его лице незаметны, исчерна-серые глаза лучатся.
— Товарищи! Новость! Вчера, 3 ноября 1957 года, запущен второй спутник. С собакой Лайкой! Тысяча семьсот километров над землей! Восемь километров в секунду!
Молчание — все поражены. Потом раздались аплодисменты, потом возгласы, вопросы, гул голосов.
— Вот это да! Вот это подарок так подарок Октябрю!
Шум не утихал долго.
— Товарищи, — сказала Клара. — Я, как член учкома, хочу сказать… Мы можем, мы должны учиться лучше, быть дружнее. Все газеты пишут о достижениях в честь Октября. Запуск второго спутника поднимет…
— Я берусь сделать модель спутника, — сказал Степан. — Толь, беру тебя в партнеры; согласен?
— Я — пожалуйста, то есть я должен подумать.
— Я подгоню по геометрии, — заявила Лорианна.
— И я по геометрии! — сказала Надя.
— Тебе что! — посмотрела на нее Лора. — Ты вчера получила «пять».
— «Пять»! Первая пятерка по математике.
— А сочинения? Как-то там наши сочинения? Эх, разнесчастная стилистика!
— Будем овладевать, — сказал Степан. — Овладеем!.. Вы понимаете: в нем собака!
— В ней, — в стилистике?
— Нет, в спутнике. Она летает в космосе!
Анатолий, кажется, более всех обрадованный запуском второго спутника, наклонился к Наде, уже севшей на свое место.
— Ты понимаешь? Мои мечты близки к осуществлению!
— Да, замечательно! — воскликнула она. — А ты еще не дописал повесть.
К Наде подлетела Лорианна:
— Так-то помогают, да? Убежала? А теорему?..
