Жора схватил бутылку, зажал ее в правой руке и с изумлением наблюдал за приближавшимся танком. Гусеницы, до блеска отшлифованные о грунт, бежали перед его глазами. Дуло башенного пулемета часто моргало желтоватыми вспышками, пули роем проносились над его головой.
— Зажигай! Бросай! Остолбенел, что ли? — Стараясь перекричать шум боя, заорал Лукин, чиркая о терочную дощечку запалом своей бутылки. Но запал никак не загорался. Наконец, сердито сплюнув, Лукин сунул бутылку в нишу и выхватил оттуда приготовленную связку гранат.
Танк был уже метрах в пяти от окопа, когда Лукин увидел, что Бениашвили, словно очнувшись от оцепенения, резко взмахнул рукой с бутылкой, на которой, дымя и искрясь, горел запал.
— Нельзя бросать, ложись, скаженный! — вскрикнул Лукин. Но было уже поздно: бутылка, кувыркнувшись в воздухе, упала на передний наклонный лист брони. Бениашвили закрыл лицо руками и упал как раз в тот момент, когда танк, вздыбившись над бруствером и рыкнув мотором, навалился на окоп. Горючая жидкость раскаленным потоком потекла с передней брони на бруствер. Вместе с осыпью земли она падала в окоп, на Бениашвили, на его каску, шинель, поползла за воротник.
Оставив огненный след, танк быстро уходил вперед.
Бениашвили стонал, корчась на дне полуразрушенного окопа, но из-за грохота боя его никто не слышал. Все внимание Лукина было приковано к безнаказанно уходившему танку. Он несколько секунд стоял, в тупом оцепенении наблюдая, как машина грузно переваливается через соседний окоп, а потом, сильно взмахнув рукой, швырнул в танк связку гранат. Описав в воздухе дугу, она ударилась в гусеницу немного повыше земли и, отброшенная траками назад, взорвалась, не причинив танку вреда. Лукин смотрел на это растерянно, чуть не плача от досады. В отчаянии он выхватил из ниши бутылку с горючей смесью, с силой чиркнул запалом о терочную дощечку. Опять ничего! И в это самое мгновение из бокового окопа, в котором только что укрылся командир взвода лейтенант Зарипов, полетела навстречу танку граната. Раздался сильный взрыв, и правая гусеница машины, описав в воздухе сложную кривую, распласталась между окопами. Танк, развернувшись вправо, провалился левой гусеницей в окоп и сел на брюхо. Неистово завыл мотор. Уцелевшая гусеница, фрезеруя стенки окопа, выбрасывала фонтаны дробленой земли. Лукин с еще большей силой чиркнул запалом о терочную дощечку. Она скрипнула. В руке что-то зашипело. Повеяло теплом. Наконец-то зажегся запал. Вложив всю свою богатырскую силу в бросок, Лукин послал бутылку в подбитый танк. Она ударилась о башню и разлетелась вдребезги. Потоки горящей жидкости потекли на корму и жалюзи.
Лукин повернулся к Бениашвили, который в горящей одежде все еще метался на дне узкого окопа, и бросился к нему.
— Горит! — вне себя крикнул Лукин, увидев пробиравшегося к ним по ходу сообщения лейтенанта.
— Какого же черта стоишь? — Зарипов в несколько прыжков достиг окопа, где Лукин уже сбивал пламя с одежды друга. Вдвоем им удалось потушить огонь. А потом Лукин схватил обмякшего Бениашвили в охапку и поставил на ноги. Тот рывком выпрямился, но тут же, привалившись к стенке окопа, начал оседать. Сквозь бронзовый загар лица проступала мертвенная бледность, черные помутневшие глаза безвольно уставились в одну точку. На тонкой жилистой шее, поросшей волосами, вздулся водяной пузырь.
— Держи его, разденем, — сказал Зарипов и стал быстро стаскивать дымившуюся шинель. Под ней оказалась старая затасканная стеганка, она тоже дымилась.
— Натянул на себя, чертяка, всякую всячину, как в трескучий мороз, — беззлобно выругался Зарипов и, сорвав стеганку, бросил ее на дно окопа.
— Посиди немного, сейчас закончится бой, отправим тебя в медсанбат, — сказал он что-то лепетавшему Бениашвили.
А тем временем, прорвавшаяся часть танков, напоровшись на артиллерийскую батарею на окраине Корпечи, отходила через участок соседнего батальона.
Вторая за этот день танковая атака гитлеровцев была отбита. Оставив сотни трупов и с десяток машин, они снова отходили к Владиславовке.
— Без троицы дом не строится, — поправляя на голове каску, изрек Лукин. — Перестроятся и снова пойдут. Не будь я Семеном.
— Пойдут, опять встретим, — рубанул рукой воздух Зарипов. — Только вот гранаты бросать ты не умеешь. Когда танк от тебя идет, ее на корму кидать надо, а не под гусеницу. Пойми, голова садовая, гусеница в это время снизу вверх идет, гранату выталкивая, и она рвется позади машины. Если же бросишь на корму, граната разорвется на жалюзи и повредит двигатель, значит, капут танку. А вот, когда танк на тебя идет, тут уж, пожалуйста, под гусеницу, она накроет гранату и подорвется.
— Видел я, товарищ лейтенант, как вы ее рванули, — смущенно ответил Лукин.
— А стрелок ты и вправду не плохой. С пяток гитлеровцев считай на сегодня своими покойниками. Молодец! — Лукин, опустив глаза, смущенно отвернулся.
