– Тогда с чего ты решила, что это так? – В поисках синонима Камиль поднял глаза в потолок, тряхнув гривой, и алый зимний свет коснулся его волос.
– Она намекнула.
– Может быть, ты неправильно ее поняла.
– А ты не мог бы просто сказать «нет»?
– Весьма вероятно, что когда-то я провел с ней ночь, но успел об этом забыть. – Он нашел нужное слово и потянулся за следующим листком.
– Как это? Такое нельзя забыть.
– Почему нельзя? Не все, подобно тебе, считают эту сферу жизни венцом человеческой деятельности.
– Разве это не проявление высшего пренебрежения.
– Согласен. Ты не видела последнюю газету Бриссо?
– Она под листком, на котором ты пишешь.
– Ах да.
– Ты правда ничего не помнишь?
– Любой тебе скажет, что я очень рассеян. Это могла быть не целая ночь, а вечер или несколько минут, если такое вообще было. Или было, но не с ней. В тот момент я мог думать о другом.
Она рассмеялась.
– Думаю, веселиться тут не над чем, – должно быть, ты потрясена?
– Она назвала тебя привлекательным мужчиной.
– Надо же, какая новость. Я удивился бы, не упомяни она об этом. Страницы, которую я ищу, тут нет. Должно быть, я в ярости швырнул ее в огонь. Мирабо зовет Бриссо «литературным жокеем». Что бы это ни значило, полагаю, он считает это оскорблением.
– Она рассказала мне об одном адвокате, которого ты знал.
– Каком именно из пяти сотен?
Однако Камиль перешел к обороне. Люсиль не ответила. Камиль аккуратно вытер перо и положил на стол. Взглянул на нее искоса, из-под ресниц, слабо улыбнулся.
– Не смотри так на меня, – попросила Люсиль. – Можно подумать, ты хочешь сказать, как тебе было хорошо. Люди знают?
– Некоторые знают.
– А моя мать?
Ответа не последовало.
– Почему я не знаю?
– Понятия не имею. Возможно, потому, что тебе тогда было десять лет. Мы не были знакомы. Откуда мне знать, что говорят люди.
– Она не упомянула, что это было давно.
– Она преподнесла все так, как было выгодно ей. Лолотта, это так важно?
– Нет. Думаю, он был очень мил.
– Да. – О, какое облегчение произнести это вслух. – Он действительно был со мной очень мил. Видишь ли, тогда это не казалось таким важным.
Люсиль смотрела на него во все глаза. Он совершенно особенный.
– Зато теперь… – внезапно до нее дошло, что ради этого все и затевалось, – теперь ты публичная персона. Теперь это важно.
– Теперь я женат на тебе. И никто больше не смеет попрекнуть меня ни в чем, если только в том, что я безмерно обожаю жену и не даю повода для сплетен. – Камиль отодвинул кресло. – Якобинцы подождут. Я сегодня не настроен слушать речи. Лучше напишу театральную рецензию. Люблю наши вылазки в театр. Мне нравится бывать с тобой на публике. Мне завидуют. Знаешь, что мне действительно льстит? Когда люди разглядывают тебя и строят догадки: интересно, она замужем? Увы, да, – их лица мрачнеют, потом они говорят себе: ладно, интересно, за кем? За Фонарным прокурором. А, ясно, и отходят с остекленелым взглядом.
Люсиль бросилась переодеваться. Задним числом она невольно восхитилась тем, как ловко он сменил тему.
Маленькая женщина – жена Ролана – вышла из Школы верховой езды под руку с Петионом.
– С тех пор как я была здесь шесть лет назад, – сказала она, – Париж изменился. Тогда мы каждый вечер ходили в театр. Лучшее время в моей жизни.
– Мы постараемся сделать ваше пребывание таким же увлекательным, – учтиво заметил Петион. – Вы ведь парижанка, как поведал мне мой друг Бриссо?
Не переигрывай, Жером, подумал его друг Бриссо.
– Да, но дела так долго держали мужа вдали от столицы, что я больше не претендую на это звание. Как часто я мечтала вернуться – и вот я здесь благодаря Лионской мэрии.
Говорит как по писаному, подумал Бриссо.
– Уверен, ваш супруг достойнейшим образом представит Лион, – сказал Петион, – хотя позвольте нам лелеять тайную надежду, что он не скоро покончит с делами службы. Нам не хотелось бы лишиться ваших бесценных советов и вашего вдохновляющего присутствия.
Она взглянула на него и улыбнулась. Мадам Ролан принадлежала к тому типу женщин, к которым Петион питал слабость: маленькая, пухленькая, кареглазая, с золотисто-каштановыми кудряшками, обрамлявшими овал лица, – прическа, возможно, не совсем подходящая по возрасту. Интересно, сколько ей – лет тридцать пять? Он размышлял, что не отказался бы приклонить усталую голову на ее пышную грудь – не сейчас, а как представится возможность.
– Бриссо часто мне рассказывал, – заметил он, – о его лионской корреспондентке, его «римлянке», – и, разумеется, я прочел все ее статьи и восхитился сочетанием изящества стиля и благородного образа мыслей. Должен признаться, ни разу в жизни мне не доводилось видеть, чтобы ум и красота соединились так полно.
Легкая заученность ее улыбки намекала, что Петион немного перегнул. Бриссо закатил глаза.
– Итак, мадам, как вам Национальное собрание? – спросил он.
– Мне кажется, оно пережило свою полезность – и это еще мягко сказано. А какой гвалт! Сегодняшнее заседание похоже на остальные?
– Боюсь, что так.
– Они переводят время впустую – бранятся, как школяры. Я надеялась на бо́льшую сдержанность.
