В середине дня приходят новости: от силы пятьдесят трупов. Но сколько бы их ни было, осознать такое непросто. Комната с красными стенами уменьшается в размерах, становится тесной. На двери тот же засов, что запирал ее два года назад, когда женщины шли маршем на Версаль.
– Откровенно говоря, – сказал Дантон, – нам давно пора убраться отсюда подобру-поздорову. Когда Национальная гвардия поймет, что натворила, начнут искать виновных. Проще всего обвинить авторов петиции, – он тяжело вздохнул, – а это не кто иные, как мы с вами. – Может быть, кто-то выстрелил из толпы? Что это было? Паника?
– Нет, – сказал Камиль. – Я верю Марату. Я верю вашим предупреждениям, все было подстроено.
Дантон покачал головой. Принять это было нелегко. Поиск нужных слов, бесконечная переделка предложений, редактирование и опять редактирование, перемещения петиции между якобинцами и Национальным собранием… а закончилось все быстро, глупо, кроваво. Он думал, что адвокатская тактика пригодится, что насилие можно использовать только в крайнем случае. Он играл по правилам – почти всегда. Еще недавно он не переходил границ закона. И он ожидал, что Лафайет и Байи поступят так же. Нет ничего плохого в правилах, если нужно сдержать толпу, но мы движемся навстречу миру, в котором правила придется переписать, и то ли еще будет.
Камиль сказал:
– Патриоты увидели в петиции новую возможность. Кажется, Лафайет тоже. Только для него это была возможность бойни.
Все понимали, Камиль говорит как журналист. В жизни никогда не бывает такой кристальной ясности, но теперь то, что случилось, обрело имя на годы вперед: «Бойня на Марсовом поле».
Дантона захлестнул гнев. В следующий раз он применит тактику быка, тактику льва, но сейчас ему оставалась только тактика бегущей крысы.
Ближе к вечеру. Анжелика Шарпантье в своем саду в Фонтене-су-Буа, на руке корзинка с цветами. Она пыталась держаться с достоинством, но больше всего ей хотелось упасть на колени посреди салатной грядки и задать слизням трепку. Жара, грозовые раскаты в воздухе: так трудно держать себя в руках.
– Анжелика?
Солнце заслонила черная узкая тень.
– Камиль? Что вы здесь делаете?
– Мы можем войти в дом? В течение часа появятся другие. Не обижайтесь на Жоржа, но он решил, что здесь самое надежное место. В Париже бойня. Лафайет расстрелял толпу, которая праздновала годовщину взятия Бастилии.
– Как Жорж, не ранен?
– Разумеется, нет. Вы же его знаете. Но нас ищут национальные гвардейцы.
– Они сюда не придут?
– У нас в запасе несколько часов. В городе беспорядки.
Анжелика оперлась на его руку. Это не та жизнь, о которой я мечтала, думала она. Не та жизнь, о которой я мечтала для Габриэль.
Пока они шли к дому, она стянула льняную косынку, которой прикрывала от солнца шею, пригладила волосы. Сколько человек мы ждем на обед? Людей нужно накормить. Казалось, город отсюда в тысячах миль. В это время дня смолкли даже птицы, и тяжелый неподвижный аромат висел над садами.
Навстречу с искаженным тревогой лицом спешил ее муж Франсуа. Несмотря на жару, он был, как всегда, собран и опрятен. Без сюртука, но при галстуке, в аккуратном каштановом парике, не хватало только перекинутой через руку салфетки.
– Камиль?
На миг Камилю показалось, что пяти лет как не бывало. Ах, если бы снова оказаться в прохладном и гулком кафе «Эколь»: крепкий кофе, стройная Анжелика, мэтр Вино, рассуждающий о
– Черт, – пробормотал он, – знать бы, куда мы движемся.
Весь вечер они подтягивались один за другим. У Камиля было преимущество: когда явился Дантон, он уже сидел на террасе, читал Новый Завет и попивал лимонад.
Фабр принес весть, что Франсуа Робера видели живым. Лежандр рассказывал о снующих по округу кордельеров патрулях, разбитых печатных станках, тушах, унесенных из его лавки стервятниками, налетевшими вслед за патрулями.
– Бывают дни, – рассуждал мясник, – когда моя любовь к суверенному народу меркнет.
Он видел, как молодого журналиста Прюдома, избитого национальными гвардейцами, унесли, и выглядел он при этом неважно.
– Я хотел было пойти за ними, но вы велели нам не рисковать, верно?
Он по-собачьи заглянул в глаза Дантону, ожидая одобрения.
Дантон сухо кивнул.
– Чего они хотели от Прюдома?
– В спешке они думали, что схватили Камиля, – сказал Фабр.
– Камиля я бы не бросил, – заметил Лежандр.
Камиль поднял глаза от Евангелия от Матфея.
– Черта с два.
Бледная испуганная Габриэль прибыла с багажом, достаточным, чтобы выдержать осаду.
– Ступай на кухню, – велела дочери Анжелика, выхватывая поклажу у нее из рук. – Займись овощами. Даю тебе пять минут, чтобы умыться, и за дело.
Жалеть – только хуже будет, пробормотала она про себя, надо занять ее делом, отвлекать разговорами.
Но Габриэль была не в состоянии даже лущить фасоль. Она присела за кухонный стол, держа Антуана на коленях, и залилась слезами.
– Послушай, он жив, – сказала ее мать. – Жив и строит планы. Худшее позади.
Слезы продолжали катиться из глаз Габриэль.
– Ты снова ждешь ребенка, да? – спросила Анжелика.
