После выборов я ненадолго уехал в Арси. Габриэль в феврале рожать, и ей нужен покой. В Арси нечем заняться, если вы не любите копаться в земле, а этим Габриэль не соблазнишь. Да и время для отъезда было самое подходящее. Робеспьер был в Аррасе (совершенствовал провинциальный акцент, надо полагать), и уж если он оставил котел без присмотра, то я и подавно могу себе это позволить. Париж сейчас не самое приятное место. Бриссо, у которого много друзей в новом Национальном собрании, ищет поддержки для политики войны с европейскими государствами – политики, столь стратегически опасной и несвоевременной, что я даже вышел из себя, пытаясь с ним спорить.
В Арси под моей крышей живут мать, отчим, незамужняя сестра Пьеретта, старая нянька, двоюродная бабка и моя сестра Анна-Мадлен с мужем Пьером и пятью детьми. Очень шумно, но мне приятно думать, что я могу обеспечить моих родных. Я оформил сделки на пять земельных участков, теперь у меня есть даже свой лес, сдаю одну из ферм и прикупил скот. Живя в Арси, я никогда не хочу в Париж.
Вскоре мои друзья в городе решили, что мне следует занять государственную должность, а именно товарища прокурора. Не самый влиятельный пост, но мое выдвижение – всего лишь способ заявить: Дантон вернулся…
Чтобы изложить мне свой план, Камиль с женой приехали в Арси с ворохом сплетен, мешками газетных вырезок, писем и памфлетов за несколько недель. Габриэль не слишком обрадовалась приезду Люсиль. Она на седьмом месяце, стала неуклюжей и легко устает. Разумеется, визит Люсиль в провинцию потребовал смены гардероба в духе тщательно продуманной простоты. Она стала еще краше, но, как восклицает Анна-Мадлен, какая же она худышка.
Моя семья, для которой парижане все равно что краснокожие, приняла их с настороженной любезностью. Впрочем, через день-другой Анна-Мадлен просто добавила их к числу своих пятерых детей, которых надо кормить с утра до вечера и гонять по сельской местности бодрым маршем, чтобы у них не оставалось сил на проказы. Однажды после обеда Люсиль сообщила, что, вероятно, ждет ребенка. Матушка, покосившись на Камиля, сказала, что это маловероятно. Я решил, пришло время вернуться в Париж.
– Когда ты вернешься домой? – спросила брата Анна-Мадлен.
– Через несколько месяцев – покажу вам ребенка.
– Я имела в виду, насовсем.
– Видишь ли, государственные дела требуют…
– Какое отношение это имеет к нам?
– Видишь ли, в Париже я занимаю определенное положение.
– Жорж-Жак, ты говорил нам только, что ты адвокат.
– Так и есть.
– Мы думали, гонорары адвокатов в Париже очень высоки. Думали, ты лучший адвокат в стране.
– Не совсем так.
– Но ты человек влиятельный. Мы не понимаем, чем ты занимаешься.
– Чем я занимаюсь? Что бы ни сказал тебе Камиль, он преувеличивает.
– Ты не боишься?
– Чего я должен бояться?
– Однажды тебе уже пришлось бежать. А что, если ситуация снова изменится? У таких, как мы, бывают хорошие дни, нам случается на год или два взобраться на самый верх, но это ненадолго, потому что противоречит природе вещей.
– Как видишь, мы пытаемся изменить природу вещей.
– Почему бы тебе не вернуться сейчас? Ты обзавелся землей, получил, что хотел. Возвращайся вместе с женой, и пусть твои дети растут вместе с моими, как и должно быть. Можешь взять с собой эту худышку с ее ребенком – он от тебя, Жорж?
– Господи, нет! С чего ты взяла?
– Просто ты так на нее смотришь. Откуда мне знать, как там у вас принято, в этом вашем Париже?
Итак, я выставил свою кандидатуру и потерпел поражение от некоего де Гервиля. Вскоре этот Гервиль стал министром внутренних дел, освободив мне дорогу. На сей раз моим соперником был Колло д’Эрбуа, не слишком успешный драматург, которого я, видимо, должен считать своим коллегой-революционером. Относительно меня у избирателей могли возникнуть сомнения, но у Колло репутация бешеного пса. Я победил с большим перевесом.
Думайте об этом что хотите. Мои враги изо всех сил старались меня опорочить. Они утверждали, что к моему избранию «приложил руку двор». Поскольку министров по-прежнему назначает Луи Капет, странно, если бы это было иначе.
Объясняю: говорят, будто я «на жалованье у двора». Это голословное обвинение, пустышка, и, покуда мне не предъявят имена, даты, суммы, я не считаю нужным оправдываться. Но если вы спросите Робеспьера, он поручится за мою честность. Теперь его слово решающее – он так боится денег, что его называют «Неподкупным».
Если вы ко мне расположены, можете считать устранение де Гервиля удачным стечением обстоятельств. Если нет, утешьтесь тем, что моему другу Лежандру недавно предложили солидную сумму, чтобы он перерезал мне горло. Однако Лежандр обо всем мне рассказал, – очевидно, он предпочитает долгосрочные вложения.
Новое жалованье оказалось нелишним, да и статус важного чиновника мне не повредил. Я решил, что мы можем потратить немного денег, не рискуя вызвать толки (разумеется, я ошибался), поэтому в последние утомительные недели решил развлечь Габриэль выбором ковров, фарфора и серебра для нашей квартиры, которую мы только что заново отделали.
