– Я ненавижу любые войны. – Натужная улыбка. – Я ненавижу любое неоправданное насилие. Ненавижу ссоры, распри между людьми, но обречен с этим жить. – Он провел рукой по воздуху, словно завершая дискуссию. – Жорж-Жак, неужели мои рассуждения не кажутся вам разумными?
– Нет, они логичны… просто… – Я не мог придумать, как закончить фразу.
– Правые усердно стараются выставить меня нетерпимым. Кажется, скоро они и впрямь воспитают фанатика.
Он встал, пес подскочил и злобно на меня глянул, когда я пожал руку его хозяину.
– Я хотел бы побеседовать с вами в дружеской обстановке, – сказал я. – Сколько можно вести дискуссии на публике, не имея возможности узнать друг друга поближе. Заглянете сегодня на ужин?
Он мотнул головой:
– Спасибо, но нет, слишком много работы. Лучше сами приходите ко мне, в дом Мориса Дюпле.
И он пошел вниз по лестнице, разумный человек с большим псом, который следовал за ним по пятам и рычал на тени.
Я расстроился. Когда Робеспьер говорит, что ненавидит саму идею войны, это идет от сердца – и я могу его понять. Я разделяю его недоверие к военным – никто не презирает их и не завидует им больше, чем мы, конторские крысы. День за днем движение к войне набирает обороты. Мы должны упредить врага и ударить первыми, говорят они. Если люди начинают бить в большой барабан войны, спорить с ними бесполезно. Но если мне предстоит встать поперек потока, я предпочту стоять рядом с Робеспьером. Я могу смеяться над ним – не просто могу, а смеюсь, – но знаю его энергичность и честность.
И все же… он чувствует сердцем, затем садится и обдумывает головой. Хотя сам утверждает, что изначально все идет от головы, и мы ему верим.
Я посетил Дюпле, но сначала послал Камиля провести разведку. Плотник спрятал Робеспьера, когда его жизни угрожала опасность, и мы думали, что как только все уляжется… но Робеспьер остался жить у плотника.
Когда вы закрываете за собой ворота с улицы Сент-Оноре, то словно попадаете в тихий деревенский уголок. Двор полон работников, но никто не шумит, и воздух чистый. Комната у Робеспьера простая, но довольно приятная. Я не рассмотрел мебель, полагаю, ничего особенного. Когда я вошел, он махнул рукой на книжный шкаф, новый, прекрасно отделанный, почти изящный.
– Его сделал для меня Морис. – Он явно был доволен. Казалось, его радует, что кто-то о нем заботится.
Я принялся разглядывать его книги. Много Руссо, несколько других современных авторов. Традиционные Цицерон и Тацит, изрядно зачитанные. Интересно, если мы вступим в войну с Англией, придется ли мне прятать моего Шекспира, моего Адама Смита? Думаю, Робеспьер не читает на других современных языках, кроме родного, а жаль. Кстати, Камиль тоже пренебрегает современными наречиями: он изучает древнееврейский и ищет кого-нибудь, кто бы научил его санскриту.
Камиль предупредил меня, чего ждать от семейства Дюпле.
– Это… это ужасные… ужасные люди, – сказал он.
Однако в тот день он старательно изображал из себя Эро де Сешеля, поэтому я не придал значения его словам.
– Прежде всего, отец семейства, Морис. Ему лет пятьдесят – пятьдесят пять, он лыс и очень, очень честен. Морис способен пробудить в нашем дорогом Робеспьере лишь наихудшие качества. Мадам само простодушие, и даже в лучшие времена никто не назвал бы ее красавицей. Есть еще сын, тоже Морис, и племянник Симон – оба молоды и, вероятно, глуповаты.
– Лучше расскажите мне о трех дочерях, – попросил я. – Стоит заглянуть туда ради них?
Камиль издал аристократический стон.
– Одну зовут Виктуар, и ее трудно отличить от мебели. Она ни разу не раскрыла рта.
– Неудивительно, учитывая твой настрой, – заметила Люсиль. (На самом деле она веселилась от души.)
– Меньшая, Элизабет, – в семье ее зовут Бабеттой – небезнадежна, если вам по душе простушки. Есть еще старшая, но тут я не нахожу слов.
Слова он, разумеется, нашел. Элеонора – невзрачная и пресная, но с претензиями. Она изучает живопись у Давида и предпочитает своему имени, которое подходит ей как нельзя лучше, классическое именование – Корнелия. Признаюсь, эта подробность особенно меня повеселила.
Чтобы окончательно развеять иллюзии, Камиль предположил, что балдахин над кроватью в комнате Робеспьера пошит из старого платья мадам, расцветка вполне в ее вкусе. Камиль способен разглагольствовать в таком духе целыми днями, и от него невозможно добиться чего-нибудь путного.
Полагаю, они хорошие люди и добились нынешнего благосостояния упорным трудом. Дюпле стойкий патриот и честно высказывается в клубе якобинцев, но с нами держится скромно. Кажется, Максимилиан обрел там дом. Если задуматься, ему, вероятно, финансово удобнее жить в семье. Он оставил пост прокурора, как только позволили приличия, сказав, что хочет посвятить себя «более важным делам». У него нет должности, нет жалованья, и ему приходится жить на сбережения. Насколько мне известно, богатые и бескорыстные патриоты иногда присылают ему чеки. И что же он с ними делает? Разумеется, отсылает назад с вежливыми записками.
