– Эбер все глупеет, – заметила Люсиль. – Когда я вспоминаю пресловутую репу, которую подали Жорж-Жаку! – Она передала газету Камилю. – И санкюлоты этому поверят?
– Они верят каждому его слову. Они понятия не имеют, что Эбер держит карету. Они думают, что он и есть Папаша Дюшен, что он курит трубку и складывает печи.
– И некому их просветить?
– Мы с Эбером вроде как союзники. Коллеги. – Камиль качает головой. Он не рассказывает ей о своем разговоре с Маратом. Она не должна знать, что происходит у него в голове.
– Все-таки съезжаете? – спросил Морис Дюпле.
– А что мне остается? Она моя сестра, она считает, мы должны жить в собственном доме.
– Но этот дом ваш.
– Шарлотте этого не понять.
– Помяните мое слово, он вернется, – говорит мадам Дюпле.
Жирондист Кондорсе о Робеспьере:
Кого-то удивляет, почему столько женщин следуют за Робеспьером. Потому что французская революция – это религия, а Робеспьер – ее жрец. Очевидно, что вся его власть – на женской половине. Робеспьер проповедует, Робеспьер порицает… Он ничего на себя не тратит, у него нет телесных нужд. У Робеспьера одна миссия – говорить, и он говорит, не останавливаясь. Он разглагольствует у якобинцев, когда может привлечь там апостолов, и хранит молчание в тех случаях, когда может повредить своему авторитету… Он создал себе репутацию аскета, почти святого. За ним идут женщины и слабовольные, и он как должное принимает их поклонение.
Робеспьер. Мы прошли через две революции. В восемьдесят девятом году и в прошлом августе. Однако жизнь народа не изменилась.
Дантон. Ролан, Бриссо и Верньо – аристократы.
Робеспьер. Ну, если честно…
Дантон. Аристократы в нынешнем понимании. Революция – поле словесной битвы.
Робеспьер. Возможно, нам нужна другая революция.
Дантон. Хватит ходить вокруг да около.
Робеспьер. Согласен.
Дантон. А как быть с вашими терзаниями по поводу ценности человеческой жизни?
Робеспьер (без особенной надежды). Настоящие перемены невозможны без крови?
Дантон. Я не вижу другого способа.
Робеспьер. Пострадают невинные. Впрочем, возможно, невинных людей нет, это просто избитая фраза, которая сама слетает с языка.
Дантон. Что будем делать с заговорщиками?
Робеспьер. Им как раз придется пострадать.
Дантон. Но как признать их заговорщиками?
Робеспьер. Отдадим их под суд.
Дантон. Как поступить, если вы убеждены в их виновности, но у вас нет серьезных доказательств? Будучи патриотом, вы просто это знаете.
Робеспьер. Вам придется убедить в этом суд.
Дантон. А если не получится? Допустим, вы не сумеете предъявить свое главное доказательство, ибо оно составляет государственную тайну?
Робеспьер. Тогда, к несчастью, придется их отпустить.
Дантон. Да? А если бы австрияки были на пороге? И вы бы сдали им город из уважения к юридической процедуре?
Робеспьер. Значит… значит, придется изменить правила, доказать их вину иным способом. Или расширить толкование понятия «заговор».
Дантон. И вы на это пойдете?
Робеспьер. Разве это не малое зло, которое позволит не допустить большего? Обычно я не разделяю этой простой, очень удобной и такой ребяческой точки зрения, но я понимаю, что, если заговорщики победят, Франция будет уничтожена.
Дантон. Извращение правосудия большой грех. Оно не оставляет надежды на исправление судебной ошибки.
Робеспьер. Вы же знаете, Дантон, я не теоретик.
Дантон. Знаю. Вы практик. И я знаю о подлых убийствах, которые вы замышляете у меня за спиной.
Робеспьер. Почему вы миритесь с убийством тысячи, но жалеете двух политиканов?
Дантон. Потому что я их знаю. Ролана и Бриссо. Никаких тысяч я не знаю. Назовите это недостатком воображения.
Робеспьер. Если вы не сумеете доказать обвинения в суде, вы можете задержать подозреваемых без суда.
Дантон. Да что вы говорите! Именно из вас, идеалистов, выходят лучшие тираны.
Робеспьер. По-моему, поздновато вы затеяли этот разговор. Я уже смирился с насилием, как и со многим другим. Нам следовало обсудить это в прошлом году.
