В ином настроении Люсиль с раннего утра усаживается на синюю кушетку и так глубоко погружается в мечтания, что никто не смеет побеспокоить ее ни словом, ни взглядом. Воскреснув от мечтаний, Люсиль заявляет: а знаете, Жорж-Жак, иногда мне кажется, революция – не более чем моя фантазия, слишком все необъяснимо и странно. А еще я думаю, что нафантазировала Камиля: что, если он всего лишь мое изобретение, дух, которого я вызвала из глубин моей души, мое призрачное второе «я», которому было суждено избавить меня от моих метаний?
Дантон думает о ее словах и о собственных созданиях: двух умерших сыновьях и женщине, погибшей – он действительно в это верит – от его бессердечия. Его мирные планы отвергнуты, а теперь еще и трибунал.
Трибунал заседает во Дворце правосудия, в помещении, смежном с тюрьмой Консьержери – в готическом зале, вымощенном мраморными плитами. Председатель Монтане – человек умеренный, но его всегда можно сместить. Подождите осени, нас ждет зрелище вице-председателя Дюма, вечно пьяного, краснорожего и рыжего, которого иногда приходится доводить до стола под руки. Он председательствует, положив на стол два заряженных пистолета, а его квартира на улице Сены похожа на крепость.
У трибунала есть присяжные – проверенные патриоты, которых выбрал Конвент. Субербьель, врач Робеспьера, один из них. Он в растерянности мечется между зданием суда, больницей и своим знаменитым пациентом. Морис Дюпле тоже член трибунала. Он не любит эту работу и никогда не упоминает о ней дома. Еще один, гражданин Реноден, по профессии скрипичный мастер, зачинщик стычки в якобинском клубе – одной из тех беспричинных вспышек насилия, которые теперь происходят регулярно. Стоя напротив гражданина Демулена и отчаявшись убедить его словом, он хватает его за грудки и швыряет через всю комнату. Привратники, не церемонясь, оттаскивают его назад, голос Ренодена перекрывает возмущенный ропот с галереи для публики: «В следующий раз я тебя убью, в следующий раз я тебя убью!»
Пост прокурора занимает Антуан Фукье-Тенвиль, подвижный смуглый человек, у которого есть принципы, – не такой видный патриот, как его кузен, зато куда больший труженик.
Трибунал часто выносит оправдательный вердикт – по крайней мере, в первое время. Возьмем, к примеру, Марата. Его обвиняет Жиронда, гражданин Фукье не проявляет излишней настойчивости, суд набит сторонниками Марата из толпы. Трибунал отклоняет иск; поющая толпа несет Марата в Конвент на руках, затем в якобинский клуб, где ухмыляющегося маленького демагога водружают в кресло председателя.
В мае Национальный конвент переезжает из Школы верховой езды в перестроенный театр Тюильри. Больше никаких пухлых розовых купидонов, изгиба темно-красных лож, пудры и духов, шелеста шелков. Декорации сменились: четкие линии и прямые углы, гипсовые статуи в гипсовых коронах либо в гипсовых лавровых венках и дубовых листьях. Квадратная трибуна, за ней один над другим три огромных трехцветных флага, рядом –
В новом помещении фракции занимают старые места. Мясник Лежандр орет на бриссотинца:
– Я тебя прирежу!
– Сначала, – возражает депутат, – примите декрет, что я бык.
Однажды бриссотинец спотыкается на неудобных девяти ступенях, ведущих к трибуне.
– Все равно что подниматься на эшафот! – жалуется он.
Довольные левые кричат ему: лишний раз порепетируешь. Усталый депутат берется рукой за голову, замечает, что на него смотрит Робеспьер, и отдергивает руку.
– Нет-нет, – говорит он, – а то решит еще, что я о чем-нибудь думаю.
Со временем депутаты – и не только – начинают выходить в общество небритыми, без сюртуков и галстуков, а порой, когда градус противостояния повышается, забывают о хороших манерах. Они подражают тем, кто начинает день, обливаясь водой из колонки на заднем дворе, кто заглядывает в пивную на углу, чтобы пропустить стаканчик после десятичасового рабочего дня. Гражданин Робеспьер – живой укор таким депутатам. Он хранит верность башмакам с пряжками и полосатому буро-зеленому сюртуку. Пока гражданин Дантон срывает накрахмаленный галстук, который давит на его толстую шею, галстук гражданина Сен-Жюста все выше и жестче, предмет всеобщего восхищения. Он носит серьгу в одном ухе, однако куда больше похож на спятившего банкира, чем на пирата.
