После того как слова стали государственным преступлением, остается всего шаг, чтобы приравнять к преступлениям взгляды, печали, сострадание, вздохи, даже молчание…
Считалось преступлением против государства, что Либон Друз спросил предсказателей, суждено ли ему разбогатеть… Считалось преступлением против государства, что один из потомков Кассия хранил в доме его портрет. Мамерка Скавра обвинили в том, что он написал трагедию, некоторые строки которой можно трактовать двояко. Было преступлением против государства, что мать консула Фурия Гемина скорбела о смерти сына… Требовалось радоваться смерти друга или родственника, чтобы самому ее избежать.
Гражданин популярен? Он может основать фракцию. Подозрительный.
Гражданин отстранился от общественной жизни? Подозрительный.
Ты богат? Подозрительный.
Беден? Вероятно, притворяешься. Подозрительный.
Ты горюешь? Положение народа тебя печалит. Подозрительный.
Весел? Должно быть, радуешься бедствиям, которые обрушились на страну. Подозрительный.
Ты философ, оратор или поэт? Подозрительный.
– Вы мне этого не показывали, – ровно проговорил Робеспьер.
Ветер срывал мертвые прошлогодние листья и швырял ему в лицо. Поймав лист, он зажал его между большим и указательным пальцем, и прожилки четко проступили на свету. День выдался ясный, пламенел багровый закат, последние солнечные лучи касались воды, что выглядело скорее зловеще, чем живописно.
– Похоже на кровь, – заметил Камиль. – Впрочем, чего мы ждали. Я ничего от вас не скрывал. Вероятно, на вашей книжной полке тоже есть Тацит.
– Вы меня обманули.
– Однако вы должны признать, вышло довольно ловко. Не будь памфлет актуален, он не привлек бы такого внимания. Да, это портрет нашего времени.
– И вы решили подарить свой памфлет Европе? Не сумели удержаться? Хотите, чтобы ваш памфлет стал любимым чтением императора? Ждете поздравлений от мистера Питта? Фейерверков в Москве и тостов за ваше здоровье на бивуаках эмигрантов вдоль Рейна? – Он говорил спокойно, будто вопросы разумны. – Ответьте мне.
Робеспьер положил ладони на каменный парапет моста и глянул Камилю в лицо; он ждал.
– Что мы здесь делаем? – спросил Камиль. – Я замерз.
– Лучше разговаривать снаружи. Под крышей трудно хранить секреты.
– Вот видите, вы сами это признаете. Вы одержимы мыслями о заговоре. Собираетесь гильотинировать кирпичные стены и дверные рамы?
– Я одержим только желанием служить стране.
– Тогда остановите террор. – Камиль поежился. – Вы обладаете непререкаемым моральным авторитетом. Кроме вас – некому.
– И позволить правительству развалиться? Погубить комитет? – Робеспьер перешел на быстрый, настойчивый шепот. – Я не могу так поступить. Не могу рисковать.
– Давайте пройдемся.
Они пошли вдоль реки.
– Измените состав комитета, – сказал Камиль. – Больше я ни о чем не прошу. Вам не к лицу якшаться с такими, как Колло и Бийо-Варенн.
– Вы знаете, почему они в комитете. Это наша подачка левым.
– Я все время забываю, что мы не левые.
– Вы хотите мятежа?
Камиль остановился, посмотрел на другой берег реки.
– Да, если необходимо. Да. – Он силился остановить вскипающую внутри панику, унять лихорадочное сердцебиение. Робеспьер не привык к возражениям, да и Камиль не привык ему возражать. – Давайте вместе покончим с этим раз и навсегда.
– Этого хочет Дантон? Еще больше насилия?
– Макс, как вы думаете, что происходит каждый день на площади Революции?
– Лучше жертвовать аристократами, чем друг другом. Я сохраняю верность революции и тем, кто ее совершил. А вы порочите ее перед лицом всей Европы.
– Думаете, верность революции вас оправдывает? Станете утверждать, что закон и разум торжествуют?
Свет в воде померк, ночной ветер настойчиво тянул их за одежду.
