– Что?
– Я сказал, что я этого не допущу.
Она потрясла перед ним памфлетом.
– Они тебя проклянут. Думаешь, что сумеешь его спасти?
– Спасти? Господи, да я готов отдать за него жизнь! Однако нельзя забывать о долге – я должен остаться в живых.
– Долге перед кем?
– Перед народом. Если наступят худшие времена.
– Ты прав. Ты должен остаться в живых. В живых и при власти.
Он отвернулся.
– Как легко слова слетают с твоих губ. Словно ты росла с ними на устах, Элеонора. Ты слышала, Колло вернулся из Лиона? Закончил работу и теперь похваляется. Его путь праведности свободен, прям и широк. Быть хорошим якобинцем легко. В голове у Колло нет сомнений, сказать по правде, там едва ли вообще что-то есть. Остановить террор? Он считает, что настоящий террор еще не начинался.
– Сен-Жюст вернется на следующей неделе. Ему нет дела до твоих школьных дней. Он не примет оправданий.
Робеспьер в порыве слепой гордости вздернул подбородок.
– Он не будет оправдываться. Я знаю Камиля. Он сильнее, чем ты думаешь, нет, это не бросается в глаза, но можешь мне поверить, уж я-то его знаю. Его тщеславие выковано из железа, и стоит ли удивляться? Двенадцатое июля, дни до падения Бастилии – оттуда все идет. Он прекрасно понимает, что совершил и как рисковал. Смог бы я тогда оказаться на его месте? Разумеется, нет. На меня бы просто никто не взглянул. Смог бы оказаться на его месте Дантон? Нет, разумеется. Он был респектабельным адвокатом, главой семейства. Прошло четыре года, Элеонора, но мы до сих пор пребываем в изумлении перед тем, что свершилось за долю секунды.
– Как глупо, – промолвила она.
– Нет, не глупо. Все, что по-настоящему важно, решается за долю секунды. Он стоял перед тысячной толпой, и его жизнь висела на волоске. Все, что случилось позже, было падением, началом конца.
Элеонора встала и отошла в сторону.
– Ты пойдешь к нему?
– Сейчас? Нет, там будет Дантон. Вероятно, они празднуют.
– Почему бы не отпраздновать? – заметила Элеонора. – Царству предрассудков пришел конец, но сегодня как-никак Рождество.
– Невероятно, – сказал Дантон. Он запрокинул голову и осушил еще бокал. При этом он совершенно не походил на умудренного жизнью политика. – Демонстранты у Конвента призывают учредить Комитет милосердия. Стоят в шесть рядов в лавке Десенна и требуют переиздания. Камиль, вы ходячая катастрофа.
– Но я жалею, что не предупредил Робеспьера. О содержании.
– О, Бога ради. – Дантон был шумным, дерзким, энергичным – популярный вождь новой политической силы. – Кто-нибудь, приведите Робеспьера. Вытащите его из норы. Пора его напоить. – Он уронил руку на плечо Камиля. – Пришло время революции немного расслабиться. Люди устали от убийств, и реакция на ваши писания это доказывает.
– Однако в нынешнем месяце нужно поменять состав комитета. Вы войдете в него.
Разговоры вокруг них в гостиной возобновились. Все понимали, что услышали одну из самых вдохновляющих речей Дантона.
– Давайте не будем торопить события, – сказал он. – Дождемся следующего месяца. Мы создаем почву. Мы не хотим ничего форсировать, пусть люди сами придут к пониманию того, что перемены необходимы.
Камиль бросил взгляд на Фабра.
– Почему у вас такой несчастный вид? – налетел на Камиля Дантон. – Вы добились самого впечатляющего успеха в карьере. Во имя республики я приказываю вам быть счастливым.
Позднее прибыли Аннетта и Клод. Аннетта казалась расстроенной и настороженной, но Клод выглядел так, словно собирался произнести важную речь.
– Что ж, – промолвил он, адресуясь к воздуху в пяти футах над головой зятя. – Нельзя сказать, что раньше я был особенно щедр на комплименты, но сейчас я хотел бы поздравить вас от всего сердца. Это был очень смелый поступок.
– Почему вы так говорите? Думаете, теперь мне захотят отрезать голову?
Молчание, внезапное, мертвое, продолжительное. Все замерли. Впервые за многие годы Клод сумел сфокусировать взгляд:
– Камиль, кто может желать вам зла?
– Многие, – отстраненно промолвил Камиль. – Бийо, потому что я вечно над ним насмехался. Сен-Жюст, потому что стремится стать вождем, а я его не поддерживаю. Якобинцы, которые жаждут моей крови после того, как я защитил Дийона. Десять дней назад они вспомнили процесс над Бриссо. Какое я имел право упасть в обморок, не предупредив клуб? И Барнав – они желают знать, как я посмел явиться в Консьержери и говорить с изменником.
– Робеспьер вас защитит, – сказал Клод.
– Да, он был очень добр ко мне. Сказал им, что я склонен к эмоциональным всплескам. Что он знает меня с десяти лет и я всегда был таким. Сходя с трибуны, кивнул мне и улыбнулся. Но его взгляд прожег меня насквозь, словно клеймо пробирщика.
– Но это еще не все, – сказала Люсиль. – Он тепло тебя поблагодарил.
– Разумеется. Клуб был тронут и смущен. Робеспьер позволил им заглянуть в свою частную жизнь – трогательное свидетельство его человеческой природы.
– О чем это вы? – спросил Клод.
– О, я вернулся к убеждению, – ответил Камиль, – что он и есть Иисус Христос. Даже позволил плотнику себя усыновить. Интересно, что он сделает на следующем заседании, когда потребуют моего исключения?
