— Этот человек, — сказал Мейц, — всего-навсего провоцирует нас, чтобы сбить с толку. Словно крыса, загнанная в угол, которая кусается от отчаяния. Судя по всему, у капитана Терекса не человеческие, а именно крысиные повадки. — Он вновь поглядел на пленника. — Знайте, капитан, вам еще не поздно просить о милости. Если вы решите раскаяться, трибунал учтет это.
— О милости? — ядовито переспросил тот. — О милосердном выстреле в висок, не иначе…
— Послушайте, — не унимался Мейц. — Окажись на вашем месте тот же генерал Хакс, верный приверженец Первого Ордена, беседовать с ним было бы бесполезно, каждому это известно. Его руки по локоть в крови, и единственное возможное наказание для него — это смертная казнь. Но с вами правительство наверняка захочет вести диалог. О вас ходят слухи, что вы — не фанатик, а просто наемник, добросовестно исполняющий свое дело.
Неожиданная откровенность заставила Терекса на мгновение задуматься.
— Ну что ж, — наконец выдохнул он, — коль скоро вы, капитан, решили говорить напрямую, я, пожалуй, последую вашему примеру, иначе, право же, будет невежливо. Вы говорите, что правительство Республики захочет торговаться со мной?
Мейц, немного помедлив, кивнул.
— Смягчение приговора в обмен на ценные сведения о Первом Ордене?
— Именно так, — подтвердил капитан «Второго дома».
Пленник вдруг с вызовом расправил плечи.
— Интересная сделка. Мне даже жаль, что она не состоится. В любом другом случае я, возможно, рассмотрел бы предлагаемые вами перспективы. Однако сейчас проклятое чутье наемника, которое всегда подсказывает наибольшую выгоду, велит мне сохранить верность Верховному лидеру.
— Вы можете ошибаться, — гневно рыкнул молодой салластанец*, командующий «Мон Мотмой». Как и все представители его расы, он говорил с небольшим присвистом, что делало его речь похожей на птичье щебетание. — Победа в сегодняшнем бою осталась за Сопротивлением. Республика долго готовилась принять вызов, брошенный вами от имени Первого Ордена, однако ее первый удар оказался сокрушительным…
— Вот как… Вы в самом деле полагаете, что победили в честном бою?
После этих слов торжество на лице Терекса стало более явным, переходя почти в грубость.
Собравшиеся вновь гневно заголосили, и капитану Мейцу опять пришлось прибегнуть к силе своего авторитета, чтобы затушить огонь возмущения.
— О чем вы говорите, Терекс? — осведомился он, когда в зале худо-бедно воцарилась тишина.
— О том, что Сопротивление, галактический сенат, военный совет проглотили наживку Сноука с такой легкостью, каковой я сам не ожидал. Или вы всерьез полагали, что Первый Орден начнет экспансию с непримечательных окраин галактики? С преступных миров Внешнего кольца? О боги… вы в самом деле верили, что потеря «Старкиллера» нанесла нашему флоту хоть сколько-нибудь серьезный урон?
На сей раз никто из присутствующих не проронил ни слова. Недоброе предчувствие лишило их дара речи. Отчаянно побледневшие люди стояли, как вкопанные, усиленно подавляя дрожь. Должно быть, каждый из них ощущал то же самое, что чувствует преступник, приговоренный к смертной казни, в первые мгновения после оглашения приговора, только-только начиная сознавать неотвратимую свою участь.
В повисшей тишине голос арестанта звучал еще более внушительно.
— Капитан Мейц, я уважаю вашу честность, — то ли в шутку, то ли всерьез говорил он, — и потому не стану держать вас в неведении. К тому же, мне будет забавно поглядеть, как Сопротивление отреагирует на это известие. А может быть, мне даже удастся немного продлить себе жизнь, учитывая, что Республика в минуты агонии, судя по всему, любит торговать жизнями заложников, — капитан явно намекал на недавнюю скандальную историю с таинственным любимцем Сноука. — Да будет вам известно, что вся «блокада Внешнего кольца», как ваше правительство изволило назвать эту операцию, имела единственную цель заставить Республику перебросить свои основные военные силы сюда, к окраинам, обнажив тыл. И в это самое время, пока мы говорим с вами, звездные разрушители, вероятнее всего, уже заходят на орбиту Корусанта. А быть может, они уже зашли и открыли огонь… Как бы то ни было, у вас нет ни единой возможности предотвратить катастрофу.
Шах и мат!..
Пленник смолк и, насколько ему позволяли наручники, прижал ладони к груди, не тая восхищения оттого, как ловко ему удалось утереть нос всем этим людям с их нелепым самомнением.
Его театральное выступление — ибо все события последних месяцев были ничем иным, как добротно срежиссированной постановкой, достойной лучших подмостков в галактике; теперь же исполнитель главной роли произнес финальный монолог, — действительно возымело потрясающий эффект. Собравшиеся начали вопросительно переглядываться, как будто надеялись, что в этой толпе отыщется хоть кто-нибудь, кто сумеет опровергнуть ужасную истину, открытую заключенным. Что-то в словах Терекса заставляло верить ему. Быть может, всему виной его поистине дьявольская уверенность? его беспрецедентное спокойствие? его ужасающая улыбка?..
