За ним полетел и Росси. Этот упрямый циник был слишком недоверчив и, вместо того чтобы взмыть вверх, он отталкивался от земли руками, летел вперёд, немного приподнимаясь, снова опускаясь и снова отталкиваясь руками. Выглядело это так, как если бы Росси был бегущим конём, задние ноги которого оставались вытянутыми назад.
Такой способ передвижения показался ему очень разумным, и он удивился тому, что на Земле до сих пор не догадались передвигаться таким удобным и быстрым полуполётом. Но потом он задрал голову и увидел парящего над собой Леонида.
Тогда Росси расхохотался и полетел по-настоящему, так, как и полагается любому нормальному человеку.
Что-то странное происходило в эти дни с Лелем. Забытые книги попадались ему на глаза. Незнакомые люди заговаривали с ним на улице. Как-то это было связано с его музой – каждый раз, когда он о ней задумывался, что-то делалось с его лицом, и не раз он замечал, что в такие моменты ему улыбаются дети и женщины.
Ему захотелось написать о ней книгу. В этой книге будет много чего другого, но его муза обязательно прозвучит в ней, как мелодия. Ему ещё придётся отыскивать нужные ноты.
«А как же сказка о попавшей в плен девочке?» – думал он.
Сказка вдруг потеряла прежнюю значимость. Лель, сам того не осознавая, чувствовал, что Наина Генриховна – его муза, его Алёнушка – теперь свободна и её заточение осталось в прошлом – отсюда эта спокойная радость, которая его переполняла. Не понимая этого, он корил себя за неумение заставить себя работать.
«Она ещё вернётся и спросит меня о сказке», – думал Лель.
В поисках вдохновения он отправился к дедушкиному другу, профессору-фольклористу.
Это был человек маленького роста, с умными блестящими глазами и растопыренными ушами. Его уши вдобавок ещё и закручивались сверху, будто собирались превратиться в крылышки.
Профессор носил пышные бакенбарды, одевался в солидный костюм и ходил важно, опираясь на дорогую трость. Его одежда была бы роскошной, если бы не заметно разношенные туфли. У профессора отекали ноги, и он не любил новую обувь.
Несмотря на его расфуфыренный вид, его очень хотелось погладить по головке.
– Эти туфли меня переживут, – сказал он Лелю, мрачно разглядывая свои ноги. – Учтите, что у меня осталось время только на то, чтобы говорить людям чистую правду. Ваши наброски – настоящая каша!
– Да уж, – смиренно согласился Лель.
– Хорошо, что вы это сами понимаете, – сурово сказал профессор, – впрочем, иначе я бы с вами не разговаривал. Всё дело в том, что вы больше не хотите дописывать свою сказку.
– Это так заметно? – удивился Лель.
– Конечно! Представьте, вам осталось прожить только шесть месяцев. Стали бы вы её писать?
– Нет, – признался Лель.
– Следовательно, вы не должны это делать, – сказал профессор.
– Но ведь так я её никогда не закончу, – огорчился Лель.
– Лучше смолчать, чем сфальшивить! – закричал профессор. – Сказка – это структура, музыка! Предварительное, основное и дополнительное испытания героя. Ритм потери-приобретения. Потерял коня – нашёл друга – потерял друга – нашёл меч-кладенец. Сказка не терпит фальши. Вся история человеческого рода – это сцена, где люди рассказывают сказки. О воюющем человеке, о гордящемся, жадном, верующем, о пугливом и смелом, о красивом и уродливом.
Ну хорошо, если уж вам так необходимо дописать вашу – прежде всего уберите Чёрное Солнце. Из-за него текст превращается в притчу. Читатель не дурак, он прекрасно понимает, что вы обязательно оживите умершего от голода братца. Вопрос только в том, как именно? Живой водой, заклинанием? И ещё: каким образом сестрица Алёнушка отыщет тело братца?
Не гнушайтесь проверенных временем решений – пускай на его могиле вырастут белые цветочки, по которым сестрица его отыщет.
Соблюдайте законы жанра! Ваш уважаемый дедушка хорошо понимал, насколько это важно. Способности у вас от него, а ум, к сожалению, от вашей маменьки. Поклон ей от меня…
Лель вышел от профессора несколько ошалевшим.
– Дались им эти белые цветочки, – сказал он и вдруг вспомнил, что именно о цветочках однажды говорила ему муза.
А ведь и в самом деле есть что-то в проверенных временем решениях. Лель, разумеется, никогда не узнал об этом, но случилось же однажды такое, что терзаемый виной Литвинов прокрался к холмику, где лежало тело Наины Генриховны, и возложил на него несколько белых ленточек.
Елена Сергеевна Полетаева (1946, не привлекалась, особых примет нет, пенсионерка) дожила до почтенной старости. В последние свои годы выглядела важной и достойной бабушкой.
– Теперь я вдова, – говорила она дочери. – Но у меня было шесть мужиков.
– Мама! – вскрикивала дочь, однолюб и скромница.
– Или семь, – настаивала Елена Сергеевна. – Или десять.
– Что ты такое говоришь!
Дочь быстро краснела, и Елене Сергеевне это страшно нравилось.
– А что? – делая вид, что не замечает её смущения, продолжала Елена Сергеевна. – За троими из них я, между прочим, была замужем.
