— Да ему подруга наговорила, когда они поссорились. А он, как аппаратуру увидел, давай, говорит, фразу перемонтируем. Задом наперед пустим, или звуки местами поменяем. Вроде розыгрыша. Чтобы смешно было. Разложили на звуки, перемонтировали. Возились целый час. Получилась фигня какая-то. Не смешно. Выбросили. Все.
— Для розыгрыша это как-то чересчур, вы не находите? — спросил Волин.
— У богатых свои причуды. И потом, слово «розыгрыш» каждый понимает по-своему. Одни по телефону незнакомым людям хамят, другие — фразы монтируют. Кому что нравится.
— Раскладка на звуки у вас осталась?
— Есть, по-моему, в компьютере. Сейчас посмотрю, — бородач пощелкал клавишами, запуская нужную программу и загружая файлы. — Вот она. На экране возникла картинка: динамик, под ним черная полоса, на которой выделялась ярко-желтая дорожка, сплошь состоящая из островерхих шпилей. Под черной полосой — серые клавиши, обозначенные непонятными значками.
— Можно разложить на отдельные звуки, — пояснил бородач, — и поменять их местами в произвольном порядке. Можно сделать голос выше или ниже. Разные «примочки» есть.
— А распечатать это… этот график можно? — спросил Волин.
— Почему нет? Тут все можно. — Бородач пощелкал клавишами. Стоящий на соседнем столике принтер загудел, выплевывая лист. — Хотите — возьмите на память.
— Ножницы есть? — спросил Саша.
— Конечно. Бородач протянул ножницы. Оперативник аккуратно обрезал «график», срезая мелкие «зубцы» и оставляя только самые мощные «провалы» и «пики».
— Семь, — констатировал он.
— Естественно, — согласился бородач. — По количеству слогов. Так всегда и бывает. Саша достал из кармана карту Москвы, развернул ее, наложил сверху «график», спросил, не оборачиваясь:
— Михаилу вы тоже такую распечатали?
— Да, принтер проверяли.
— Понятненько, — оперативник все подгонял и подгонял картинку, пока самый первый пик не пришелся на нужную точку. — Так. Тютелька в тютельку. Ладожская — Пашина — Лера — Галло — Наташа. Все сходится. Остались еще две точки. Черт, карта слишком мелкая. Проектор бы сюда и карту покрупнее. Раз в десять. А лучше в двадцать.
— А лучше бы он нам на месте все показал, — заметил, словно между делом, Волин.
— Неплохо было бы.
— Давай пока хотя бы район.
— Шестая точка — проспект Мира. Сухаревская площадь. Здесь здоровый участок накрывает. Панкратьевский переулок, часть Сретенки. Хрен его знает, где он тут появится.
— А седьмая?
— Волгоградский проспект, в районе метро «Пролетарская».
— Знаю те места. Живу там. И, кажется, Рибанэ снимала у нас в доме квартиру.
— Вот там-то он скорее всего и объявится.
— Понял. — Волин пожал руку бородачу. — Спасибо. Вы нам очень помогли. Тот покосился на Сашу, мотнул головой:
— Да ерунда. Не стоит благодарности.
— Стоит, стоит, — Саша тоже пожал ему руку. — Хорошо, что ты эту схемку догадался приберечь. Молодец. Хвалю. И непонятно было, то ли серьезно он говорит, то ли издевается. Когда Волин и Саша вышли, бородач вздохнул, вновь устроился за столом, запустил игрушку и пробормотал себе под нос:
— Во работенка. Не пыльная. Знай себе с бумажками ковыряйся. Так им за это еще и деньги платят…
Маринка пришла в себя всего на несколько секунд. Она почти ничего не чувствовала, и это ощущение неуправляемости собственным телом было ужасным. Невозможность пошевелить ни рукой ни ногой, невозможность открыть глаза, невозможность говорить. Лицо превратилось в мягкую восковую маску. Слишком мягкую. Мышцы — как желе. Единственное, что она могла, — слышать и этим цепляться за окружающую ее действительность. Хотя, если уж быть до конца откровенной, не совсем понимала, зачем это ей. Вокруг, в чернильной темноте, плавали призрачные голоса. Привидения, бестелесные, воздушные, обсуждали ее будущее, тихо разговаривая где-то совсем рядом, почти над ухом:
— Ранения серьезные?
— Ничего страшного. Жить будет.
— Крови много…
— Эта сволочь специально постаралась. Для жизни не опасно, но очень болезненно и кровь хлещет фонтаном.
— Когда мы сможем поговорить с ней?
— У-у-у, капитан, с этим вопросом не ко мне. К врачам.
— А вы кто? Ветеринар, что ли?
— Я — фельдшер.
— Ну а по опыту-то?
— Не знаю. Девушка в шоке… Во всяком случае, не раньше, чем дня через два-три. Маринка с облегчением кувыркнулась в темноту, где обитали призраки. Темнота окутала ее теплом, обняла мягкими, пушистыми лапами, закрыла, словно огромной подушкой, лицо. Наверное, это и называется смертью. Маринка отдалась во власть темноты. И ей не было страшно. Только спокойно и легко.
