– Да? – Волин взял из рук оперативника карточку, посмотрел. Симпатичная девушка, лет двадцати пяти, хрупкая, но не худая. Стоит на цыпочках у окна, вполоборота, вытянувшись в струну, забросив руки за голову. Кажется, еще секунда – оторвется от земли, взлетит. И, в отличие хотя бы от той же Пашиной, видно, что эту девушку нагота вовсе не смущает. Она осознает красоту своего тела, потому и смотрится не пошло, достойно. К лицу ей нагота. Хорошая фотография. Трогательная, беззащитная. Нет, прав Саша. Есть у Баева вкус к женщинам. – Знаешь, Саша, а ты все-таки поинтересуйся у этой своей одноклассницы, не посещала ли она институт стоматологии. Риск все-таки немалый. Одному господу известно, что этому психопату взбредет в голову завтра. Глядишь, останется муж этой дамочки безутешным вдовцом. Так что не поленись, спроси.
– Хорошо, Аркадий Николаевич, – кивнул оперативник. – Спрошу.
– Нет, не «спрошу», а обязательно спроси.
– Обязательно спрошу.
– Молодец.
– Товарищ следователь, – в спальню заглянул пионеристый сержант.
– Нашли что-нибудь?
– Пойдемте, посмотрите сами. Соседняя комната, судя по всему, служила Баеву кабинетом. Обитые деревянными панелями стены, пол, затянутый ковром. Посредине – зубоврачебное кресло и софит на высокой треноге. У стены сервировочный столик на колесиках и обшарпанный медицинский шкаф. На стальных, застеленных марлей полках выстроились какие-то пузыречки, флакончики, аккуратно разложены стоматологические инструменты. Увидев все это богатство, Саша неожиданно побледнел и поежился.
– Ты что, Саш? – удивленно поинтересовался Волин.
– Вот не люблю я этого, – пробормотал оперативник. – Знаете, Аркадий Николаевич, что страшнее зубной боли?
– Нет. И что же?
– Врач-стоматолог. Волин хмыкнул. По их-то версии выходит, что врач-стоматолог – причем конкретный врач, Баев, – страшнее не только зубной боли. Понятые топтались в сторонке, а сержант стоял посреди комнаты с видом Колумба, осознавшего вдруг, что довелось ему ненароком открыть самую индустриально развитую страну.
– Ну, сержант, хвастайтесь, что тут у вас.
– Во-первых, вот, – тот указал на деревянные панели над письменным столом, оклеенные желтыми бумажками-»памятками». Листки испещрены ровными строчками. Правда, почерк у Баева был мелковат, это Волин заметил еще при первой встрече. Ему пришлось подойти к самой стене и наклониться, чтобы прочесть. «ХХХ-8893. Катя. Готова на все 25 часов в сутки»; «ХХХ-7167. Лена. Это что-то!!!»; «ХХХ-2513. Мурзик»; «ХХХ-5414. Верунчик. Берет-дает». Следующие записки так же не радовали разнообразием. Судя по количеству «памяток», Баев был редким бабником. Даже еще более редким, чем Саша Смирнитский. Катя, Лена, Мурзик, Верунчик…
– Вот это парень, – усмехнулся Саша. – Не мужик – клад. – Волин покосился на него. – Гад, конечно, – торопливо поправился оперативник, – но кобель-то первостатейный. Против правды не попрешь. Листков оказалось гораздо больше, чем «спальных» фотографий.
– Так, – скомандовал Волин. – Саша, ты смотри с той стороны, я – с этой. Ищем Ладожскую.
– Понял. – Оперативник принялся рассматривать листки. Бормотал себе под нос: – Зараза, одни только номера да имена. Не мог фамилии записать. Опс. Нашел!
– Где? – Волин метнулся к нему. На листке значилось: «ХХХ-4071. Аллочка. Золото».
– Она? – спросил оперативник.
– Она. Алла Викентиевна Ладожская. – Волин повернулся к сержанту. Конечно, листки так или иначе обнаружили бы, но похвалить все равно стоило. Парень из кожи лез, чтобы угодить. – Молодцом, сержант. Глазастый. Давай свое «во-вторых». Сержант зажмурился, как кот, которого принесли с мороза и угостили сметаной.
– Во-вторых, вот, – он указал на записную книжку, лежащую на столе. Обычную, черную, с лубочной картинкой на обложке. – В ящике была спрятана. Под бумагами. Я платком брал, отпечатков не осталось, можете не волноваться. Посмотрите, товарищ следователь.
– Аркадий Николаевич, – поправил Волин. – А насчет платка, молодец, что догадался. Волин осторожно, не поднимая со стола, открыл записную книжку. В принципе она представляла собой дубликат записок-»памяток». Те же номера и имена, только без дурацких комментариев. Присутствовали здесь и телефоны мужчин, очевидно, сотрудников института, друзей, знакомых. Встречались женские имена, рядом с которыми уважительно значились отчества. Но преобладали «Киски», «Мурзики», «Ленки», «Катеньки», «Бабочки» и так далее. Каталог скоротечных романов, романчиков и просто случайных связей. По баевской записной книжке можно было бы написать десяток-другой любовных «нетленок», объединенных общим главным героем. «История головокружительных похождений повесы-маньяка». Обчитаешься, если не стошнит. Саша, заглядывавший в книжку через волинское плечо, пробормотал:
– Этот Баев, похоже, на бабах помешанный. Волин перелистнул страничку с буквой Н. Настя. Нет, номера Пашиной нет. А на П? Две записи, одна из которых тщательно замазана черным маркером.
– Видел? – спросил Волин Сашу.
– Пусть меня буржуи застрелят, если это не Пашина. А на
