Сложно сказать — падали они или летели. Единственное, что отчетливо было видно, это как опускается клинок, сжатый когтистой лапой.
Хаджар бы не успел. Ни за что бы не успел поставить блок. Да он и не видел удара твари.
Все, что мог Хаджар, это смотреть на летевшего в небе воробья. Маленького, беззащитного, но такого гордого и стремительного. Каждым взмахом крыльев он насмехался над землей. Каждым пируэтом завоевывал себе новый кусочек неба.
И внезапно время замедлилось. Хаджар вдруг понял то, что ускользало от него все это время.
Ведь когда он сражался с противником, то забывал о главном. Его ноги все так же ступали по земле, борясь с ее силой. Его клинок разрезал воздух, стремясь пронзить его сопротивление. Сталь в его руках нагревалась с каждым ударом. Его кровь окропляла траву…
Он, сражаясь с противником, почему-то забывал об окружающем мире. С ним он тоже боролся. С самого рождения. С самого первого вздоха. С криком младенец бросался в затяжной прыжок навстречу могиле. Прыжок, наполненный бесконечной борьбой.
Но зачем? Зачем его мечу бороться с целым светом, когда у него есть всего один враг? Почему он не может направить мир себе на пользу? Что ему мешает?
И ответом ему был маленький воробей, пронзающий собой неприступное небо.
Ничего.
Генерал, все же схватившая копье, так и не ринулась в грандиозном прыжке.
Да и все солдаты, смотревшие вверх, где продолжалась схватка, не могли поверить своим глазам.
Меч твари опускался на голову Хаджара, а тот… словно немного изменился. Его клинок будто слился с ветром и легко отбил удар. Хотя отбил — не то слово. Он отшвырнул тварь в сторону так же легко, как лев пинает лапой непослушного котенка.
Тварь с грохотом упала с неба на землю, а когда она выбралась из образовавшегося оврага, то увидела перед собой выпрямившегося Хаджара.
Тот будто сливался с окружающим миром. Он больше не боролся с ним, он был с ним…
— Единый с миром, — шептались окружающие.
— Он стал единым с миром во время боя.
— Гений?
— Нет.
— Чудовище.
И они были… не правы. Нет, Хаджар все еще не достиг уровня “единого с миром”, но был близок. Так близок, как еще никогда прежде. Но даже такого прогресса хватило, чтобы его удар, раньше достигавший лишь пяти шагов, теперь мог дотянуться до семнадцати.
Сам же серп, сорвавшийся с его клинка, больше не был призрачным или мерцающим. Нет, это был прозрачный, но отчетливо видный простому смертному удар меча.
Он, величиной в три метра и шириной в десяток сантиметров, ударил о подставленный клинок и легко его расколол.
Взвыла тварь, когда толстую красную корку, заменявшую ей кожу, раскалывал и терзал удар Хаджара.
Потом вспышка синего света — и вот на земле лежал бледный, исхудавший и даже постаревший Колин. Он скорчился на земле и что-то бубнил. Жалкий и несчастный, он мог лишь повторять:
— Пощади, пощади.
Хаджар же с неумолимостью прислужника бога смерти ковылял в его сторону. Он тяжело опирался на меч, кровь застилала ему взгляд, но он шел вперед. Шел к своей цели. Шел к покою Эйне.
Он все же добрался до адъютанта. Встал над ним и занес меч над головой.
— Остановись! — прогремел голос.
Едва ли не вся армия обернулась на громоподобный клич. На холме, в алых, словно кровавых латах, стоял мужчина. Высокого роста, с лицом, иссеченным шрамами и нечеловечески жестоким и свирепым взглядом.
— Господин, — рухнул на колени старик-слуга.
— Ты хоть знаешь, на кого поднял руку, смерд?! — гремел генерал Лаврийский. — Это мой сын! Остановись, или тебя постигнет судьба, которой тысячу лет будут пугать детей!
— Знаю ли я, на кого поднял руку? — произнесли разбитые губы Хаджара. — На труса. Насильника. Убийцу.
Со свистом меч рассек воздух.
Покатилась в сторону голова, изо рта которой так и не прозвучало последнего:
— Пощади.
Генерал на холме зарычал раненным зверем и взял в руки свой боевой молот.
Дальнейшего Хаджар уже не видел. Он падал на землю, засыпая так же блаженно и спокойно, как и в те годы во дворце.
Его сердце наконец сбросило немного веса. Он добился справедливости хотя бы для кого-то.
Теперь Эйне могла спать спокойно…
Ему снился сон. Удивительный и чарующий. Он, одетый в прекрасные шелковые одежды, сидел в своей комнате в “Чистом Лугу”. Перед ним на маленьком столике лежала трубка, забитая душистым табаком. Рядом пыхтел пузатый чайник, распространяя сладковатый чайный аромат.
Напротив улыбалась девушка с разноцветными глазами и обласканными огнем волосами.
— Сыграй еще, — улыбнулась Эйне.
— Как скажешь.
