Я потушил свечу и вышел из комнаты. Еще слышались истошные крики баб, дом был повержен в хаос беды и ужаса. Я постоял у двери детской, слушая тихий храп няньки; утомленные плачем девочки спали глубоким сном. Перекрестив их, с тяжелым сердцем пошел я встречать пристава, за которым был послан управляющий.
Дверь библиотеки была приоткрыта, и я зашел и присел на диванчик, чтобы побыть немного наедине с усопшей.
Эти две смерти не имели логического объяснения. Факт непонятной кончины Маши и факт абсурдного падения пасечника объединились в уставшем воспаленном моем сознании. А может быть, от страха перед наказанием свыше за раскрытую тайну он спрыгнул с обрыва сам? Многого не дано знать человеку. И так я устал в тот день, что уже ничего не боялся: существовали только явления, а я был сторонним наблюдателем.
Как-то в одной из бесед Мария Афанасьевна сказала:
– Доктор, вы, несмотря на образование, полученное в Германии, и на естественно-научные и материалистические взгляды, там приобретенные, из чистого интереса изучали оккультизм в Турине, считающемся столицей черной магии. Как соединяются в вас такие противоположные мировоззрения?
– Один Бог знает, дражайшая госпожа моя. Я считаю, что в жизни есть обстоятельства, относящиеся не к физическому, а к духовному бытию. А духовное бытие я представляю себе как призрачную жизнь в жизни настоящей; что-то такое воздушное, эфемерное, но способное к движению и поступкам.
В окне чуть светало. Оплывали свечи, сознание мое мягко скользило по росписи потолка, по полкам библиотеки, за легкой занавеской виднелась уходящая низкая луна…
Сквозь тягучую паутину мыслей я услышал, что у крыльца остановилась коляска. С трудом поднявшись, я подошел к окну и одним движением руки, распахнувшей штору, избавился от воспоминания.
На крыльце, взяв прибывшего пристава под руку, я повел его через луг и помог спуститься по крутой лестнице на берег озера. Там у княгининого грота на рогожных мешках лежал Симеон, со свистом и хрипом еще дышал; розовая пена, увлажняя губы, стекала на бороду. Долговязый сын его Кузьма гладил спутанные сырые волосы умирающего, смахивал прилипшие к вискам песчинки и в горе своем казался старше отца.
– Сказал что-нибудь? – спросил его пристав.
– Барыню поминал.
Пасечник вдруг приоткрыл глаза, выдохнул: «Иду!» – и взгляд его угас.
Зарыдал Кузьма и, целуя усопшего в лоб, прикрыл ему глаза:
– Отошел батя. Ах ты Господи! А-а! А-а! Батя-а!
