Из переписки узнал я, что устроил его Владимирский в зимнем саду и «обеденный стол теперь завален эскизами, набросками, чертежами; заляпан красками и чернилами; повсюду валяются кисти; перья торчат из невысыхающей чернильницы». Я понимал, что там кипела работа, и над всем этим великолепным развалом мое воображение рисовало сизый дымок от пронизанного солнцем чая. Оказалось, и кофием по утрам баловались тоже. Итальянец любил жить с комфортом и кофий научил камердинера варить отменный, больше никому не давал содержимое своей латунной коробки; «зерна молол сам в маленькой деревянной мельничке с бронзовой ручкой». Я читал и ощущал как наяву, что весь дом наполняется кофейным ароматом, внося в него праздник.
Очень меня позабавили описания его мучений «… без вина и сыра. Но приспособился пить водку и огурец при этом смачно откусывает… Бедный художник от тоски по жаркому солнышку гоняется по сеновалам за девками, и они зовут его ласково Филей, а он ругательски ругает российских комаров…» Смеялся я и над тем, что научил он господскую повариху делать домашнюю лапшу и подливку из помидоров, украв их с клумбы, где они зрели в окружении белых ромашек. «Помидоры для красоты – это кощунство», – возмущался он, шинкуя их большим кухонным ножом.
Я хорошо знал окрестности усадьбы и без труда мог представить, как Новелли «блуждал по ближним холмам с коробочкой красок и бумажками своими, все рисовал, все акварелил. Были им писаны холмистые горизонты и облака над ними в английском стиле; одинокие сосны на вершинах этих холмов, отдельные листья, полевые цветы и многочисленные виды опоясывающей озеро липовой аллеи». В одном из писем Филиппо прислал чудесный эскиз Орешковой поляны. «Я узнал, что здесь нашли синьору Марию. Я смотрел туда, на солнечную спокойную опушку, и уже сворачивал с тропинки, но спотыкался о корни, ветки хлестали по лицу, поднялся неожиданно ветер и не давал дышать. Странное состояние». Бедный Новелли! Для него это было лишь странным состоянием. Эту великолепную акварель я подарил художнику, который снимал дачу в соседнем селе. Подарил! Я не мог видеть этот тайный для нас с Марией Афанасьевной уголок леса. Вспоминал я лунные ночи там, а самое страшное, что это были те самые кусты, под которыми нашли ее мертвой.
