– Иногда у меня просто сердце разрывается, – сказала Биттерблу, – от того, чего я не могу вспомнить. Я не помню, чтобы вы с нею были такими близкими друзьями. Не помню, как дорог ты нам был. Я помню только вспышки, мгновения, когда он уводил вас вниз, чтобы наказать. Как несправедливо, что я не помню твоей доброты.
Тиэль протяжно вздохнул.
– Ваше величество, – сказал он, – в наследии Лека самое ужасное то, что одни вещи нам невозможно не вспомнить, а другие – невозможно забыть. Мы перестали быть хозяевами своего разума.
– Мне бы хотелось, чтобы завтра ты вернулся в башню.
Он посмотрел на нее. На лице его появилась надежда.
– Раннемуд умер, – сказала она. – Эта глава окончена, но тайна не разгадана, потому что моих друзей, искателей правды, в городе все еще кто-то преследует. Я не знаю, как все будет между нами, Тиэль. Не знаю, научимся ли опять доверять друг другу. И я понимаю, твоих сил не хватит на то, чтобы помогать мне с каждой проблемой, которая передо мной встает. Но я скучаю по тебе и хочу попробовать снова.
Сквозь рубашку Тиэля еще в одном месте, высоко на рукаве, проступала новая тонкая полоска крови. Биттерблу встала, чтобы уйти, и ее взгляд в последний раз скользнул по каждому предмету в комнате. Она не могла отбросить ощущение, что это место похоже на темницу.
Следом Биттерблу отправилась в лазарет. Комната Мадлен была протоплена жаровнями, ярко освещена, несмотря на по-осеннему рано опустившиеся сумерки, и, как всегда, завалена книгами и бумагами. Мирное убежище.
Мадлен собирала вещи.
– Кости? – спросила Биттерблу.
– Да, ваше величество, – ответила Мадлен. – Таинственные кости. Сапфир ушел домой и тоже готовится.
– Я пошлю с вами пару воинов из лионидской стражи, Мадлен, потому что волнуюсь за Сафа… но ты присмотришь за ним, за его здоровьем? Я не знаю, насколько он на самом деле опытен в подводных поисках, особенно на холоде, – а он считает, что неуязвим.
– Конечно присмотрю, ваше величество. И пожалуй, когда вернусь, можно будет заглянуть под вашу повязку. Не терпится проверить вашу силу и посмотреть, как подействовали мои снадобья.
– Я смогу месить хлеб, когда мы снимем повязку?
– Если степень заживления меня устроит, то да, сможете. Вы за этим сюда пришли, ваше величество? За разрешением месить хлеб?
Биттерблу присела на краешек кровати Мадлен, рядом с горой одеял, бумаг и одежды.
– Нет.
– Я так и подумала.
Биттерблу мысленно повторила вопрос несколько раз, прежде чем задать его вслух, волнуясь, как бы он не выставил ее сумасшедшей.
– Мадлен. Бывает ли так, чтобы человек резал себя, – сказала она, – нарочно?
Мадлен замерла, перестав копаться в вещах, и впилась взглядом в Биттерблу. Потом одним мощным движением отодвинула с кровати ворох вещей и села рядом с нею.
– Вы спрашиваете о себе, ваше величество, или о ком-то еще?
– Ты же знаешь, я бы не сделала с собой ничего подобного.
– Мне бы очень хотелось думать, что я это знаю, ваше величество, – сказала Мадлен и немного помолчала. Вид у нее стал весьма мрачный. – Нет пределов тому, как могут удивить, казалось бы, знакомые люди. Я не сумею объяснить вам причину такого поведения, ваше величество. Быть может, так они наказывают себя за что-то, чего не могут простить. Или это телесное выражение какого-то душевного страдания, ваше величество? Или, возможно, попытка ощутить потерянную волю к жизни.
– Не говори об этом так, будто это признак желания жить, – возмущенно прошептала Биттерблу.
Мадлен внимательно оглядела свои руки – большие, сильные и, как Биттерблу знала, бесконечно ласковые.
– Для меня облегчение, ваше величество, знать, что все ваши страдания не вызывают в вас тяги причинить себе боль.
– С чего мне себя резать? – взвилась Биттерблу. – С чего? Это же глупо. А любому, кто этим занимается, меня так и тянет дать пинка.
– Это, пожалуй, было бы лишнее, ваше величество.
Добравшись до своих покоев, Биттерблу вихрем влетела в спальню, захлопнула, даже заперла дверь, а потом принялась теребить косы, дергать повязку и платье; беззвучные слезы оставляли мокрые дорожки на щеках. Кто-то постучал в дверь.
– Уходите! – крикнула она, топая взад-вперед по комнате.
«Как мне ему помочь? Если заговорю с ним прямо, он будет все отрицать, а потом опять опустеет и рассыплется на осколки».
– Ваше величество, – послышался из-за двери голос Хильды. – Скажите, что с вами все хорошо, а не то я позову Банна и он высадит дверь.
Смеясь сквозь слезы, Биттерблу отыскала халат. Потом подошла к двери и распахнула ее:
– Хильда. – Та стояла на пороге, держа в руках ключ, отчего ее угроза показалась несколько голословной. – Прости мою грубость. Я… расстроилась.
– Хм. Что ж, поводов расстраиваться у вас предостаточно, ваше величество. Возьмите себя в руки и пойдемте в гостиную, прошу вас. Банн придумал, где мы можем спрятать вашего Сапфира, коли ситуация с короной дойдет до критической точки.
– Это Катса предложила, ваше величество, – объяснил Банн. – Как думаете, он согласится добровольно спрятаться в нашем убежище?
– Может быть, – сказала Биттерблу. – Я попытаюсь с ним поговорить. Что это за место?
