Поздно ночью он постучался в окно деревянного домика.
Гриша, заспанный, взлохмаченный, прижав нос к стеклу, вгляделся в темноту и, узнав Володю Ульянова, накинул полушубок и выбежал во двор.
Выслушав Володю, вздохнул:
- Уламывать отца придется, но ты знай себе да помалкивай. Поворчит, поломается, а поедет. Человек же он!
На рассвете Володя усадил мать в сани, крепко поцеловал ее, заботливо подоткнул со всех сторон плед. Глаза у Марии Александровны были сухи, губы решительно сжаты.
Володя с Верой Васильевной долго стояли на крыльце, прислушиваясь к дребезжанию бубенчика.
Мария Александровна отправилась в долгий и нелегкий путь.
СУД
Время перевалило за полдень. Солнце заглянуло в окно и опустило в зал Сената светлую завесу, отделив скамьи подсудимых от судей, сословных представителей, обер-прокурора, свидетелей обвинения. Суд витиевато именовался особым присутствием Правительствующего Сената.
Александр Ильич поднял кудрявую голову и, прищурившись, ласково и задумчиво посмотрел на солнечный луч.
У стола перед судьями подсудимый Канчер. Он жалко, трусливо лепечет:
- Несчастный случай свел меня с ними, - и кивает головой в сторону подсудимых. - Я не революционер. Нет, нет, я не революционер. Я всегда был верным подданным его императорского величества... Поэтому я припадаю к стопам...
Брезгливая гримаса исказила спокойное лицо Александра Ильича.
- Негодяй! - сжимая кулаки, бросает в лицо предателя сидящий рядом с Ульяновым Шевырев.
Председатель суда, или, как его здесь величают, первоприсутствующий сенатор Дейер, звонит в колокольчик. Его надменное лицо краснеет от гнева.
- Продолжайте, - говорит он по-отечески Канчеру.
- Я припадаю к стопам его императорского величества и всеподданнейше прошу даровать мне жизнь.
Тучка заслонила солнце, и светлая завеса исчезла. В зале потемнело. Канчер сел на место. Подсудимые раздвинулись в стороны. Предатель поглядел направо, налево и сжался в комок. Ему стало страшно от презрительных, негодующих взглядов его недавних товарищей. Он ерзал на скамейке и не чувствовал локтя ни с одной, ни с другой стороны.
Пройдет несколько лет, и Канчер сам наденет себе петлю на шею и повесится.
Но сейчас идет заседание суда. У дверей выстроились жандармы. На скамьях для публики чиновники, околоточные надзиратели, приставы. Их лица угодливо отражают движение каждого мускула на лице первоприсутствующего. Дейер благосклонно кивнул головой в сторону Канчера, и они кивают. Дейер с раздражением глянул на Шевырева, и они готовы вскочить и растерзать крамольника.
Дубовые двери медленно раскрылись, и в зал заседания вошла Мария Александровна.
Она идет по проходу, ищет глазами на скамье подсудимых сына... Нашла... Боль исказила ее лицо. Он тоже ее заметил, вскочил с места, улыбнулся...
Резкий звонок, и скрипучий голос Дейера прервал последнее слово Шевырева:
- Подсудимый Ульянов, сядьте!
Александр Ильич стоит и смотрит на мать спокойно и грустно, нежно и ободряюще... Опускается на скамью только тогда, когда садится мать.
В открытую форточку влетела вместе с солнечным лучом ласточка и заметалась под потолком. Подсудимые следят за птицей. В солнечной полосе светлая голова матери, умное, печальное лицо ее.
- Генералов, - дребезжит голос Дейера, - ваше слово.
Юноша встает и подходит к столу:
- В свое оправдание я могу сказать только то, что я поступал согласно своим убеждениям, согласно со своей совестью.
Садится рядом с Александром. Они сомкнули руки.
- Подсудимый Андреюшкин. Что вы можете сказать в свое оправдание?
Александр Ильич шепчет ему:
- Говори все на меня, прошу тебя.
Андреюшкин звонким юношеским голосом отчеканивает каждое слово:
- Я заранее отказываюсь от всяких просьб о снисхождении, потому что такую просьбу считаю позором тому знамени, которому я служил.
Сел на место, шепнул Александру:
- Спасибо, друг.
Дейер вызывает Ульянова.
Александр Ильич не торопясь встает, окидывает взглядом товарищей, подходит к столу. Долго молча смотрит на мать. Мария Александровна, судорожно вцепившись пальцами в ридикюль, старается улыбнуться.
- Я отказался от защитника, и мое право защиты сводится к праву рассказать о том умственном процессе, который привел меня к необходимости совершить это "преступление".
Мария Александровна понимает, что эти слова сына обращены к ней, обращены к молодежи, что заполнила улицы вокруг здания суда.
- Я могу отнести к своей ранней молодости, - продолжает Александр Ильич, - то смутное чувство недовольства общим строем, которое, все более и более проникая в сознание, привело меня к убеждениям, которые руководили мною в настоящем случае...
- "Случае!.." - зло выкрикивает чиновник из публики, - поднял руку на его императорское величество и называет это "случаем"!
- Но только после изучения общественных и экономических наук это убеждение в ненормальности существующего строя вполне во мне укрепилось, и смутные мечтания о свободе, равенстве и братстве вылились для меня в строго научные и именно социалистические формы. Я понял, что изменение общественного строя не только возможно, но даже неизбежно...
