Они сидели рядом, вглядываясь в снежную заметь, и Дик чувствовал себя опустошенным. В больном горле скребло, глаза казались высохшими и даже сомкнув веки, Дик не получал облегчения. Прежде ответственность давила ему на плечи со страшной силой — теперь словно кто-то снял этот груз, и открывшаяся легкость пустоты говорила, что все кончено. Осталось лишь сделать последний шаг и принять поражение.
Дик не видел в поражении позора. Люди гибнут, и дела их гибнут вместе с ними, но это не позор. Дик не предавал своих друзей, своих суверенов и своей веры — а потому не чувствовал ни стыда, ни страха — только бесконечную горечь. Он сам немного удивлялся себе — ведь должно же быть хоть немного страшно? — но испытывал лишь отвращение к людям Джориана и к Моро, который привел сюда всю эту шваль. Дик и в мыслях не допускал сдаться живым, и ему было противно умереть от руки такого гада как Джориан, а больше — ничего. Только острая жалость к тем, кого он любил и не смог спасти, к маленькому Джеку, Бет, леди Констанс и ее нескладному брату, пятерке гемов, всем рабам манора, леди Кассандре и этому старику, которого одной половиной души он ненавидел до крика, а другой половиной — уже успел полюбить. Одна половинка души вцепилась в горло другой, и если бы не этот внутренний ураган, душа Дика представляла бы собой совершенно спокойный черный омут. Но Моро бросил в этот омут камень, и все черти рванули на поверхность.
Именно сейчас Дик по-настоящему понял, что означает «любить грешника и ненавидеть грех». Он ненавидел Рива, но его ненависть прежде носила абстрактный характер. Он смутно помнил людей в силовых кидо с «крыльями феникса» на шлемах и со светлыми волосами под шлемами, но у этих людей не было лиц. Дик не знал ни одного имени, не помнил никакого конкретного облика. Его ненависть была сосредоточена на самом имени их Дома. У него не было ни мотивов, ни объяснений их преступлению — только само деяние, и по этому деянию Дик решил, что все его участники — нелюди.
И вот он встретился с участником этого преступления. С человеком. Причем таким человеком, которому он без колебаний подал бы руку, даже если бы не был ему ничем обязан. И сейчас, глядя на этого человека, задавал небесам вопрос: как, КАК он мог?
А небеса молчали. Может быть, по той же причине, по которой не остановили руку Нейгала: тот должен был остановиться сам, и Дик сам должен был задать свой вопрос.
Но Дик не задал его, потому что ответ уже не имел значения. Мастер Нейгал сделал то, что сделал, не из садистских побуждений, а по каким-то своим резонам, и резоны эти были достаточно вескими, чтобы наступить себе на сердце. Моро, наверное, прав: родись Дик в Вавилоне, он и сам мог бы так…
Но стоило ему хоть на миг закрыть глаза — и под воспаленными веками вставал ненавидимый с детства силуэт нелюдя в кидо и «крыльях феникса». И тогда ему казалось, он способен убить. Поэтому он старался не закрывать глаз и помнить, что перед ним человек.
Он стоял не столько перед вопросом о смысле прощения, сколько перед вопросом о бессмысленности мести. Память о бойне в Курогава была в его сознании непрестанно болящей язвой, и когда он поддавался гневу, казалось, что кровь убийцы эту язву излечит. Если в мести есть смысл, то только этот — израненному сердцу сделается немножко легче. Но при взгляде на старого спивающегося солдата этот резон исчезал: в мире станет еще одним хорошим человеком меньше, вот и все, что даст месть.
— Мастер Нейгал, а что вы делали бы на моем месте?
Нейгал прищурил глаза и усмехнулся.
— Ты знаешь, на твоем месте я оказался бы безо всякого выбора. Если бы кто-то вырезал клан Дусс, с ним была бы вендетта до конца.
— Да же если бы он сделал вам такое добро, как вы мне?
— Я дождался бы случая отплатить за добро добром, а потом отомстил.
— Какой тогда смысл в таком добре?
— Что значит «какой»? Нельзя быть неблагодарной свиньей. И нельзя прощать чужую боль. Ты можешь прощать свою боль — но не чужую. Если ты веришь в своего Бога и в загробную жизнь — то как ты посмотришь в глаза своим убитым, если не отомстишь?
Дик пожал плечами:
— А как я им посмотрю в глаза, если отомщу? Они в раю, они радуются… Вы думаете, ваша смерть обрадует их еще сильнее?
— Парень, неужели тебе в самом деле не хочется меня убить? — спросил Нейгал, а про себя подумал: «Совсем свихнулся старый пень — я что, должен его уговаривать начать против меня вендетту?»
Дик поморщился — видно, объяснения давались ему так же тяжело, как и Нейгалу.
— Если бы вы сказали, что были правы… так и надо… тут неважно было бы, прощаю я вас или нет — я убил бы вас просто потому что…
— Потому что мразь, которая может убивать женщин и детей, считая, что так и надо, по земле ходить не должна, — кивнул Нейгал. — Ты прав, прощение к этому делу отношения не имеет. Я убил бы и собственного сына, если бы он… — тут Нейгал осекся.
Довольно долго они сидели рядом молча, потом Нейгал свистнул в свисток для вызова прислуги, и на галерею вышла Нанду-Эстер. Хозяин отдал ей термос, а потом сказал, проводив ее взглядом:
