Дик хотел было для понятности просто перевести на астролат — и вовремя отказался от этой мысли. Слово amor в диалекте Картаго обозначало однозначно любовную связь, а как обстоят дела со словом caritas, он не знал и решил не рисковать, а вместо этого попробовать объяснить на пальцах.
— Любовь — это когда ты хочешь дать другому все, что у тебя есть. Если ему плохо — помочь. Если ему угрожают — защитить. Если он плохой — показать ему, как стать хорошим.
— Чтобы показать нам, как быть хорошими, твой бог дал себя убить?
— Да… Нет! Принеси воды, у меня сухо во рту.
Морлок ополоснул чашку и принес ее, наполненную водой.
— Понимаешь, — продолжал Дик, напившись. — Вот я убил человека. И меня за это убьют. Но если бы кто-нибудь предложил, чтобы убили его вместо меня — это значило бы, что он очень меня любит. А Бог… Он не может терпеть ничего плохого и никакой неправды, поэтому он не может принять к себе того, кто поступает скверно. Но он его все равно любит, и вместо него принимает наказание. Ну, неужели у вас никто не выручал друга, принимая на себя его вину?
— Пряжка сделал такое для Половинки, помнишь? — сказал из угла второй охранник. — Когда Половинка изломал переговорник?
— Да помню, — огрызнулся Гэппу. — И что теперь?
— Через три дня Бог воскрес. Ожил. Теперь мы все воскреснем, когда настанет конец мира. И те, кто принял Бога, будут жить с Богом. Все плохое забудется. Никто и никому не сделает больно.
— А имя?
— Я могу дать имя только если ты примешь Бога. По-другому — никак.
Гэппу почесал в затылке, в раздумьи постучал хвостом о пол.
— Он много смелости показал, когда его убивали?
— Да. Очень много. Ему хотели дать наркотик, чтобы смягчить боль — он не стал пить. Он мог избавиться от боли, но до конца страдал как человек.
— Это и есть римское безумие?
— Да.
— Это колдовство, — сказал второй охранник. — Очень сильное колдовство. Даже от крови морлока бывает сильное колдовство, от крови человека — еще сильнее, а от крови бога что тогда! Когда боги в битвах проливают кровь, из нее делаются звезды и планеты. Не поддавайся, Гэппу — это сумасшедший бог!
— Сумасшедший или нет, а другие боги мне не дадут имени. Тебе хорошо говорить, у тебя нормальная кличка.
— Если бы ты не дразнил всех своей рыгачкой — тоже имел бы нормальную.
— Иди ты! — морлок снова развернулся к Дику. — Если хитокири-сама правду новорил, получается, наши господа врут?
— Да, где-то так.
— А как узнать, кто из вас врет?
Дик на этот раз не стал сдерживать стона. Ему хотелось, чтобы его оставили в покое.
— Посмотри, — сказал он. — Мне от тебя ничего не нужно, ты и дать-то мне ничего не можешь, у нас с тобой нет ничего, и умрем мы вместе. А твоим хозяевам нужно, чтобы ты убивал по приказу и умирал по приказу. Сам решай, кто из нас врет.
— Так и знал, что кончится предательством! — фыркнул второй морлок.
— Гэппу никого не предавал!
— Подожди, вот он сейчас скажет тебе, что господам нельзя подчиняться!
— Не скажу, — сквозь зубы простонал Дик. — Слуги Нейгала потому и приняли крест, что любили господина.
Стонал он потому что у него затекло бедро и он попытался переменить позу.
— Хитокири-сама правда верит, что я — такой же человек, как он?
— Да. И если у тебя все вопросы кончились — то решай что-нибудь и говори быстрее, что решил. Я очень устал.
Морлок пошевелил губами, потом сказал:
— Если Гэппу даже и свихнется от колдовства, то ненадолго. Пусть хитокири-сама даст Гэппу настоящее имя.
Дик шумно выдохнул и попросил:
— Встать помоги.
Гэппу помог ему подняться и удержаться на ногах, потом принес еще воды.
— Встань на колени, — велел Дик. Это было не обязательно — но иначе бы он до башки морлока не дотянулся. — Скажи: признаешь ли ты Иисуса Христа Господом и Спасителем?
— Да, — кивнул морлок. — Это будет теперь мой бог, точно? Он отведет меня в небесные чертоги?
— Правильно. Наклони голову. Я крещу тебя, Майлз, во имя Отца и Сына и Святого духа. Аминь.
Вставая с колена, морлок потрогал свой лысый мокрый череп.
— И все? — спросил он.
— Да, — Дик начал снова примеряться к лежанке: как бы упасть на нее побыстрее да поосторожнее — и тут неожиданно взмыл в воздух: взяв под плечи и под колени, Майлз, бывший Отрыжка, поднял его на руки и уложил.
— Сп… асибо… — сумел выдавить из себя Дик. Майлз присел на край лежанки.
— А что значит — Майлз? — спросил он.
— «Воин», — ответил Дик и закрыл глаза.
На этот раз ему удалось погрузиться в нечто, похожее на сон. А новокрещеный Майлз сидел на краю лежанки и переживал что-то ранее неслыханное.
Майлз, — он пробовал имя на язык, приноравливался к произношению. Майлз. Воин.
