Если отшельник и был проводником, то явно не простым. Стало понятно, почему Шустов взял старика в экспедицию. Наверное, наткнулся на единомышленника, как и он, одержимого Городом Солнца, и понадеялся на его познания. Это многое объясняло. Серж умел откапывать нужных ему людей.
– Чем вы здесь занимались? – не успокаивался Максим. – Сорок два месяца – большой срок.
– Я читал.
– Читали?
– Дом Соломона подобен книге. Я же говорю, не торопись, и он сам расскажет тебе свою историю.
Идти по улицам среднего яруса было значительно проще. Солярии – или чавинцы? – вымостили их массивными базальтовыми плитами, бóльшая часть из которых уцелела. Ботинки давили лёгкий лесной настил, но под ним всегда пряталась твёрдая основа. Опасаясь, что старик устремится к нижнему, заболоченному ярусу, Покачалов хотел предостеречь Максима, но отшельник свернул на очередном перекрёстке и направился к кругу центральной площади. Аня, Покачалов и Дима не отставали от Максима, а вот Скоробогатов с дочерью плелись в отдалении.
Аркадий Иванович с беспокойством оглядывался, задирал голову, словно боялся, что террасы города обрушатся и завалят осколками дно котловины. А ведь Скоробогатову было известно больше остальных. Униженный, потрёпанный, целиком на попечении собственной дочери и сохранивший жизнь по снисхождению Максима, он всё же не торопился рассказать им, что такого особенного написано в злосчастном дневнике Затрапезного. Покачалов судорожно провёл ладонью по своему левому предплечью. Не забыл оставленных на нём ожогов.
– Зои тут понравилось бы, – переступая через вздыбленный край плиты, промолвил Дима.
– Её отцу тоже, – кивнул Покачалов. – Сальников любил заброшенные города. Ну, тот Сальников, каким я его знал раньше.
– Я даже не про город. Я про фикусы. Ведь мы с Зои познакомились недалеко от баньяна в Ауровиле. Того, что был на фотографии с молодыми Сергеем Владимировичем, Екатериной Васильевной и Сальниковым. А баньян – это фикус. Бенгальский. Зои о нём много говорила.
– Да, любопытно, – рассеянно ответил Никита.
Здания на среднем ярусе стояли кирпичные. Кожа штукатурки с них давно облезла, обнажив плоть красной кладки, по которой теперь, словно вены и сухожилия, тянулись перевитые корни и стволы фикусов. Пустовавшие оконные и дверные проёмы были обтянуты ими, словно коклюшечным кружевом, до того плотным, что местами кирпич едва просматривался в узенькие щели. Сами деревья с мелким бисером зелёной листвы возвышались на зданиях сверху, заменяя им обвалившуюся кровлю. Подчас они отпускали сеть корней на десятки метров вокруг. Белёсые и сероватые корни тонкими струйками стекали по стенам, закручивались в узлы, нарастали тяжёлыми коленцами, а потом выплёскивались на улицы, застилали плиты тяжёлым полотном растительного гипюра, прикрытого сложнопёрыми листьями филодендронов и усыпанного красными бусинами нежного ваточника. В кронах деревьев изредка мелькали мордочки неизменных обезьянок уакари, на удивление смирных и тихих, будто ручных.
Даже беглый осмотр среднего яруса выявил необычное смешение стилей, подмеченное ещё Шустовым-старшим на полотнах Александра Берга и Николая Одинцова. Молодые мастера в Городе Солнца сочетали арабо-берберские и европейские мотивы почти за полвека до того, как сами испанцы взялись восстанавливать Альгамбру, а с ней и утраченное после Реконкисты испано-мавританское искусство. Более того, мудéхар Города Солнца самым невероятным образом вобрал отголоски чавинских построек. Ничто не мешало соляриям растягивать над готической стрельчатой аркой широкую дугу архивольта с ячейками гипсовых сталактитов, более привычных для портала, ведущего в мечеть. Местные мастера не боялись разместить над дверным проёмом зубчатую подковообразную нишу с ягуароподобной головой и выцветшие за два с половиной века изразцы с надписями на смеси готического шрифта и арабской вязи. Не постеснялись украсить византийские кубические капители бугристыми телами кайманов, а в нишах под крышами вперемежку разместить классические бюсты – надо полагать, основателей Города Солнца – и ужасающие своей непропорциональностью скульптуры уродливых младенцев, больше похожих на жабу с волдырями на коже.
Не меньше вольности архитекторы проявили, превращая обычные жилые дома в подобие U-образных индейских храмов, где одно крыло возводилось с одиночными окнами и строгими рядами пилястр, а другое отстраивалось со множеством внешних балкончиков, украшенных кованой решёткой и каменными нишами для навесных палисадников. При этом вход в центральное строение превращался в раскрытую пасть ягуара, поддерживаемую колоннами его слитых воедино клыков.
