Максим сосредоточился на бугристой лапе ягуара, на мощи, которая крылась в её напружиненности. Не помогло. Лапа становилась массивнее, разрасталась непропорциональным корневищем, впивавшимся в гладь шлифованного камня. Наконец Максим смирился. Сделал то, о чём просила туземка. Встал на колени возле ягуара. Боязливо подполз к нему. Разместился возле его брюха. Положил голову на испещрённую письменами шкуру. И услышал далёкий пульсирующий гул. Женщина принялась что-то говорить, водить руками в воздухе, и воздух казался водой – на нём оставались заметные борозды, по нему расходилась рябь. Максим почувствовал обжигающую тяжесть на вéках. Не мог сопротивляться накатившей сонливости. Сквозь дымку взглянул на монолит, чьё сияние грозилось прорвать тонкую пелену внешних граней.
Максима затягивало в глубь мягкого звериного чрева. Шкура расползлась песочными барханами, её пятна разбежались чёрными фигурками скорпионов. Максим закрыл глаза. Вместо ожидаемой темноты увидел разноцветные вспышки. Они были яростными, частыми. Испугавшись, попытался открыть глаза. Не смог. Или открыл, но разницы не почувствовал.
Мельтешение красочных разливов усиливалось. Голова кружилась. Тело, сомлев от усталости, падало в разверстое пространство. Максим пробовал кричать, и его крик вырывался всполохами стекольчатого света. Сердце гнало по венам густую кровь. Кожу кололо электричество. Оно распадалось на сотни иголочек, затем собиралось в единое лезвие и рассекало тело от ног до головы.
Максим летел сквозь огненные грибы салюта. Видел мчащегося навстречу ягуара. Из его пасти прорастала мельница с большими лопастями, а сама пасть вытягивалась колодцем. Залетев в него, Максим понимал, что оказался в каменном тоннеле. До боли отчётливо видел, как рядом пролетают тёмно-красные кирпичи стен, бамбуковые хижины, неоновые вывески, рестораны, скалы. Всё это – мультяшное, рисованное, иногда ослепительно реалистичное. Под ним неслась лента чёрного асфальта. Нескончаемое движение в круговороте из кирпичных труб, латунных и черепичных крыш, клумб с цветущей геранью и оштукатуренных стен с узорами из лепных теней. Всё вместе представлялось мешаниной из порванных детских картинок с подписями слов, калейдоскопом из осколков разбитого мира. Стоило заострить внимание на отдельном обрывке или осколке, и они начинали сиять сверхъестественным огнём, обжигавшим сознание.
Максим не знал, падает, парит или вздымается. Потерял себя в нескончаемом кружении. Он был мужчиной и женщиной, старухой и младенцем. Святым развратником, вознесённым в воздух, упокоенным в земле и отпущенным в воду. Он был всюду, став своим рабом и своим хозяином, поедавшим от голода железо и от жажды испивавшим змеиный яд. Он был покойником, лишённым могилы, и могилой без покойника внутри. Жизнью и смертью. Обременённый лёгкостью и благословлённый болью. Падал в воронку из бумажных страниц. Окровавленных и назойливых. Их острые кромки беззвучно резали тело, оставляя подвижный узор вроде пятен ягуара. Максим летел между гигантскими столбами, подпирающими небо и зиждущимися на истоке времён. Столбы были монолитами, и были они белыми, но сквозь пелену их света проступали водопады красных песчинок. И Максим знал: за красными песчинками нет ничего. Нет даже пустоты.
Всё сбилось в мелькание простых фигур. Квадраты, треугольники, овалы. Максим видел шаблоны восприятия. Память о формах, перспективе. Испугался, что заплутает среди них навсегда. Хотел остановить круговорот. Его тошнило. Он кричал и плакал. Рвал себя на куски.
Сосредоточился на глазах, которых у него не было. Весь обратился желанием их открыть. Сосредоточился на вéках, которых у него не осталось. Весь обратился желанием их поднять. И чем глубже концентрировался на стремлении очнуться от сна, тем круговорот становился слабее. Наконец показались вполне различимые и знакомые образы. Перед Максимом мелькали друзья, сокурсники, одноклассники. Он видел и узнавал места в Клушино, Менделеево, Зеленограде, Москве, Ярославле. Старался ухватиться за них. За любое из отчётливых видений.
Наконец распахнул глаза. Калейдоскоп прекратился. ДСП-столешница. Серый металлический каркас и оттопыренный крючок для портфеля. Максим сидел за партой. За первой партой третьего ряда. Возле знакомой, выкрашенной в зелёный двери. Возле знакомого стенного шкафа с мусорным ведром. Напротив знакомой грифельной доски. У доски отвечал знакомый ученик. Максим огляделся. Он был на уроке геометрии. Узнавал тех, кто его окружал, и учительницу, стоявшую возле окна. Не помнил их имён. Силился вспомнить. Но главное, что падение прекратилось.
