Максим не сводил глаз с монолита, пытался представить его происхождение. Ведь получалось, что он был изначально заключён в гору, прятался в её недрах, и лишь землетрясение, пустившее трещину через горный хребет, оголило его верхушку, сделало её доступной для человека, если монолит вообще был материален, если к нему вообще можно было прикоснуться – этого Максим не знал. Как не знал, из какого материала тот сделан. Камень, металл, кристалл, минерал – такие определения казались недостаточными. Да и разве можно говорить о материале воплощённого несуществования? Что, если монолит, то есть сердце мглы, в самом деле дверной проём? Его нельзя увидеть, потому что его нет. Он ведёт в глубь. Но в глубь чего?
Вот куда ягуар заманил первого чавинца. Вот куда ренегадо привёл дель Кампо, а сам плантатор – Затрапезного. Вот куда столько лет стремился отец… Максим вздрогнул. Вспомнил о мумиях. Испуганно огляделся. Ни мумий, ни захоронений не обнаружил. В лакуне стояла морщинистая палатка с незакреплёнными растяжками. Возле палатки на Лизином рюкзаке сидел Скоробогатов. Смотрел на монолит, держал на коленях винчестер. Перед Скоробогатовым стояла базальтовая статуэтка Инти-Виракочи с сухой и сейчас незаметной картой на спине.
Максим, заворожённый монолитом, сам не заметил, как обогнул его. Аня пошла следом. Дима и Покачалов остались на входе в лакуну. Старик же приблизился к Аркадию Ивановичу. Заговорил с ним. Максим не понимал слов. Испугался, что его сознание потеряло связь с окружающим миром, затем опомнился – попросил Аню перевести разговор отшельника и Скоробогатова.
– Они… – Аня вырвалась из своих, должно быть, не менее путаных чувств, чтобы выполнить просьбу Максима. – Они говорят о… Прости, я… Он говорит, что сердце мглы не примет Аркадия Ивановича.
Максим склонил голову, уставился в каменный пол. Чувствовал, что нельзя терять концентрацию. А ведь от монолита его отделяли два или три шага. Так близко. Просто коснуться его, чтобы почувствовать твёрдую грань и успокоиться. Достаточно убедиться в реальности монолита, чтобы сознание перестало пульсировать и рваться из-за собственной беспомощности.
– Ты читал дневник, – спокойно сказал отшельник. – Ты знал, что ни сталь, ни порох не способны нанести ущерб сердцу мглы. Но отказался поверить. Даже пройдя столь долгий путь, сохранил сомнения. Ты выстрелил из ружья, надеясь увидеть осколки и выщербины, надеясь втиснуть сердце мглы в рамки привычных характеристик. Не увидел. Не втиснул. Однако сомнений не утратил. Вот и ответ. Тебя не пустят сомнения и привязанность к жизни.
– Привязанность? – устало вымолвил Аркадий Иванович, за три дня добровольного изгнания окончательно осунувшийся и побледневший. – Я отпустил жизнь.
– Нет, – возразил отшельник. – Ты в ней разочаровался. Тебе нечего отпускать. Тебе нечем платить. Ты пуст. Сюда приходят те, кто любит жизнь больше всего. Они приносят свет своей любви в жертву. А чем пожертвуешь ты? Ты полон горечи и безразличия. И ты боишься умереть.
– Я не боюсь смерти!
– Ты боишься того, что может прийти вслед за смертью. Вот почему привязан к жизни, хоть и не ценишь её.
– Но Затрапезный и дель Кампо… Они ведь тоже устали. Пресытились. Увидели тупик за однообразием удовольствий и власти. Они ведь тоже искали выход из отчаяния, к которому приводили их победы.
–
– И я изменюсь, – с безразличием бросил Скоробогатов. – И мне не потребуются годы. Да и кто ты такой… Кем бы ты ни был, ты и сам не смог войти.
Максим слушал голоса Аркадия Ивановича и отшельника, слушал голос Ани, переводившей их слова. В какой-то момент поднял голову и вздрогнул. Понял, что, сам того не заметив, приблизился к монолиту. Или монолит разросся и съел разделявшее их расстояние? Не всё ли равно? Оставалось протянуть руку. И почувствовать.
Голоса наполняли скальную лакуну, оставались ясными, различимыми, но Максим больше не улавливал их значения. Смотрел прямиком в чёрную бездну монолита. Нет, его нельзя назвать чёрным, потому что чёрный – это тон, который ты воспринимаешь. И бездной нельзя назвать, потому что она, хоть и лишённая дна, подразумевает наличие граней или хотя бы точку обзора, из которой ты в неё заглядываешь.
Когда монолит загородил собой остальной мир, Максим в нём потерялся.
Протянул руку.
