Внешне похожие на еловую шишку, разве что не заострённые к концу, плоды маврикиевой пальмы гроздьями теснились на обвисшей кроне. Цепкий Лучо за одну вылазку срезáл их по килограмму – и срезáл бы больше, но Марден не хотел, опустошая пальму, оставлять явные следы. Поначалу жёлтая с белыми прожилками мякоть казалась вкусной, но в последнее время от её кисловатого сока у Максима воспалились дёсны. Жевать приходилось насилу. Припасы, закупленные в Науте, давно закончились. Охотиться не было ни времени, ни возможности; Марден и Максим опасались привлечь внимание агуаруна из группы Скоробогатова, поэтому пробавлялись подножным кормом и рыбалкой.
Изредка проводнику удавалось поймать в силок крикливого тукана – птицу в целом невзрачную, темнокрылую, но будто для карнавала украшенную бутафорским, непропорционально громоздким жёлтым клювом, белым нагрудником и очками с ярко-оранжевой оправой и голубыми линзами. Туканы, как и большинство птиц в джунглях, издавали неприятные звуки – не то гортанное кваканье, не то хрюканье, – были подвижны, любопытны, однако в силок, даже с фруктовой привадой, наступали неохотно. Мясо их, тушёное или жареное, Максиму не нравилось, и оставалось верить Мардену на слово, что в июне-июле, в период затяжной линьки, туканы становятся лучшим из блюд в местных лесах.
– Он ждёт.
Шёпот, раздавшийся над ухом, заставил вздрогнуть. Марден отправлял Лучо на поиски Максима, стоило тому замешкаться в отлучке, и каждый раз мальчику удавалось до того бесшумно подкрасться со спины, что, кажется, не услышал бы самый чуткий из диких зверей.
– Сейчас. – Максим не спеша поднялся с земли.
Ходил на разведку осмотреть границы разбитого Скоробогатовым лагеря, а на обратном пути нарочно задержался «поговорить с отцом». После ночи, проведённой в Пасти каймана, примирился с его голосом. Он спас Максима от смерти. Когда Максим терял сознание, отец взывал к нему – утешал, ругал – и заставлял очнуться. Говорил, что умереть легко. Напоминал, что мама и Шмелёвы в опасности. Повторял однажды данную Максимом клятву поквитаться с Шахбаном. Приказывал сопротивляться. «Если суждено умереть – умри. Но в джунглях не умирают лёжа. В джунглях умирают стоя на ногах, отдав все силы и упав замертво». И Максим, разрывая грудь стоном, заставлял себя выпрямиться – прижимаясь к шипастому стволу дерева, расцарапывая и без того изодранную спину, но поднимая голову над прибывавшей водой.
– Ждёт, – сдержанно повторил Лучо.
– Идём, – кивнул Максим.
– Лучше не трогать. – Лучо пальцем указал на левую руку Максима. По-английски он, обученный проводником, говорил неплохо, но изъяснялся всегда просто.
Максим, растерянно взглянув на руку, увидел на запястье продолговатый тёмно-бурый катышек. Не сразу понял, откуда тот взялся, и попытался его смахнуть. Катышек не отставал. Наконец Максим сообразил, что это пиявка. Хотел было сдёрнуть её, но, посмотрев на Лучо, не стал. Кивнул, промолвил:
– Ты прав, лучше не трогать.
Ранка начнёт кровоточить и не закроется ещё с полчаса, перепачкает одежду, а главное, придётся извести на неё драгоценные капли хлоргексидина или добрую щепоть соли. Максим согласился потерпеть до бивака и там прижечь пиявку угольком из костра. Знал, что Марден встретит его насмешками, наверняка расскажет очередную историю вроде той, что он рассказывал в прошлый раз о знакомом проводнике, погибшем в паре километров от Науты. Тот проводник на ночь напился из затхлой речушки, а к утру задохнулся из-за горсти пиявок – они изнутри присосались к горлу и, разбухнув от крови, напрочь его закупорили. У Мардена находилась история на любой случай, и по сравнению с другими эта звучала вполне правдоподобно.
Наскоро осмотрев и ощупав себя, Максим насчитал с десяток катышков, побольше и поменьше. Под коленями, на боках, на шее, за ушами. Пиявкам хватило получаса, чтобы облепить его тело.
Возвращаясь вслед за Лучо на бивак, Максим на ходу достал из кармана последнюю из перехваченных записок мамы. За последние две недели Лучо и Максим не упустили ни одной: поначалу подолгу рыскали по следам снявшегося лагеря, а под конец наловчились находить тайник сразу – мама умудрялась сунуть записку под остывшие угли кострища или в ближайшее дупло, обязательно отметив его сорванным бутоном орхидеи. Для надёжности прятала сложенную в несколько раз и испещрённую мелкими буквами бумажку в конверт из залубеневших банановых листьев. Максим радовался пронырливости Лучо, обнаружившего первую из записок.
