Максим рассчитывал проникнуть в лагерь и устроить здесь переполох. Первым делом – перерезать трос, на котором держался почти издохший кайман. Если повезёт, зверь, от боли и отчаяния потеряв ориентацию, ломанётся в лагерь вместо того, чтобы нырнуть в реку. Следом Максим планировал поджечь палатку с провизией. Пожар взбаламутит экспедицию. Добраться до палатки Скоробогатова, к сожалению, было невозможно. Рядом с ней спали и кандоши, и агуаруна. Нечего и думать о том, чтобы пройти мимо индейцев незамеченным. В последнюю очередь Максим хотел расстрелять несколько патронов из ружья – пусть в лагере думают, что на них напали. Хорошо, если паника заставит людей Скоробогатова в отсветах пожара и тенях ночной сельвы ловить подозрительные силуэты и наугад стрелять в них в ответ. Под шум сбежать будет проще. Исчезновение трёх пленников заметят не сразу, да и первое время едва ли захотят их преследовать, не зная, живы они или захвачены нападавшими.
Весёлый план. Чем плохо? Тем, что кайман бесшумно уползёт восвояси, огонь под дождём не разгорится, а ружьё выдаст точное положение Максима – вместо того чтобы вызвать панику, навлечёт на него град прицельных выстрелов.
В лагере, по словам Екатерины Васильевны, её сын должен был сориентироваться без затруднений – она передала ему нарисованную Аней карту: предусмотрительно захватила её с собой на встречу. Поведение Екатерины Васильевны вообще удивило Диму. Оказалось, что с первых дней экспедиции она оставляла на тропе записки. Прятала их в дупло или кострище. Екатерина Васильевна не верила, что Максим улетел домой, в Клушино, после угрозы поквитаться с ней за его непослушание.
– Вылитый отец. Упрямый. Если бы могла, я бы в каждой записке умоляла его вернуться, не рисковать. Но какой смысл? Он бы всё равно не послушал.
Смирившись с предполагаемой настырностью сына, Екатерина Васильевна решила ему помочь. Знала, рано или поздно Максим сунется в лагерь, попытается вызволить пленников. В каждой из записок первой строкой записывала: «Помню разбитый горшок», намекая на горшок с фиалкой. Максим в детстве разбил его в гостях у иркутских бабушки с дедушкой. Горшок упал ему на голову – свалился с трюмо и оставил шишку. Максим, растерявшись, наступил голой ногой на керамические осколки; пришлось везти его в травмпункт и накладывать швы. Обычная детская история, которую в их семье часто вспоминали, как и слова бабушки, утешавшей Максима: «Пусть это будет самое большое несчастье в твоей жизни». Отсылка к горшку доказывала, что записки прячет именно Екатерина Васильевна и делает это добровольно. Следом она указывала, в какое время ночью и в каком направлении пойдёт в туалет, на каком расстоянии от нового лагеря остановится и будет ждать Максима. И какой подаст сигнал, если нет слежки и можно открыто встретиться: двойной свист, хлопок в ладоши, кашель, зевок или что-то ещё. На случай, если очередная стоянка затянется, Екатерина Васильевна расписывала график на пять дней вперёд.
Невероятно! И ведь не боялась живности, рисковала отходить от лагеря на десять и пятнадцать метров. Никаких оснований предполагать, что Максим идёт по следу, что он дотошно обыскивает их старые стоянки, у Екатерины Васильевны не было, однако полтора месяца она каждый день ждала, что сын выйдет к ней из ночных джунглей. И он действительно вышел.
– А если бы вас остановили и спросили, почему вы отошли в лес, когда есть нормальные ямы туалета?
– Сказала бы, что брезгую. Или, наоборот, стесняюсь, потому что у меня понос. Придумала бы что-нибудь.
– А если бы записку перехватили?
– Она зашифрована. По «Изиде».
До вторжения оставалось двадцать минут. Дима нарочно вывел женщин раньше времени. Предчувствовал, что Максим, действуя вслепую, ошибётся, и усовершенствовал его план. Придумал ход столь изящный, что сам восхитился своей изобретательностью. Побег из отчаянного порыва превратился в шахматную партию. Дима собирался пожертвовать слоном. Просчитал игру на десяток шагов вперёд и знал, что жертва окупится. Прежде чем соперник, ликуя, снимет с доски подброшенную ему фигуру, король, королева и ладья уйдут из-под удара.
