Возле загона скользнул человек. Кто-то из караульных, поставленных на юго-восток от лагеря. Бросившись в джунгли раньше времени, беглецы непременно наткнулись бы на него и под дулом винчестера были бы вынуждены вернуться назад.
От поймы опять донёсся крик. Слов Дима не понимал, но по интонациям сообразил: индейцы обнаружили, что трос не сорван, а перерезан. Максим, кажется, только этого и ждал. Едва по лагерю засуетились лучи фонариков, в ночной темноте хозяйственная палатка изнутри озарилась жёлтым светом.
– Второй сигнал, – прошептала Аня.
Бежать рано.
Языки пламени скользили по лужицам разлитого масла. Огонь жадно вбирал горючие пары, штурмовал деревянные ящики с провизией. На палатке зиял чёрный шрам разреза, впустивший Максима и выпустивший его обратно в обволакивающую тьму.
Свет в хозяйственной палатке никого не насторожил. Следом раздался новый крик. Как и попросил Дима, дочь Сальникова при первых всполохах пожара выскочила из женской палатки и с криком бросилась к полевой кухне, оттуда – к Аркадию Ивановичу. Зои, наверняка наслаждаясь выделенной ей ролью, исполнила её хорошо. Кричала так, что Дима и сам подумал, будто Зои испугалась огня, а возможно, и пострадала от него, ведь он мог перекинуться на женскую палатку.
Хорошо. Чем больше криков, тем сильнее паника.
Хозяйственная палатка разгорелась. Из её конусообразного потолка полыхнуло. При свете вырвавшегося под дождь огня можно было рассмотреть стоявших в отдалении истуканов. Свет предательски разлился и по перевёрнутым плоскодонкам, и по загону. Екатерина Васильевна шепнула:
– Пригнись!
Дима опустил голову. Слушал беспокойное перетоптывание мулов, ловил отдельные слова из общего гомона в пробуждённом лагере. Испанские, английские, русские, туземные. Индейцы, кажется, растаскивали горевшую палатку, разрывали её стенки в надежде отвадить огонь от спрятанных в ней припасов. Десятки ног бежали к заводи. Лязгали котелки. Громче всех раздавались команды Титуса и Макавачи. Значит, они, отправленные в ночной дозор, вынужденно вернулись.
План Максима работал. Люди Скоробогатова наверняка решили, что на лагерь напали те же незнакомцы, которые прежде расставляли на их пути самострелы и ямы с заострёнными кольями. И они были правы. Дима не сомневался, что ловушки ставил именно Максим. Безумие, конечно, но своего он добился: вынужденные караулить стоянку, индейцы не высыпались, выматывались больше обычного и теряли привычную бдительность.
Огонь в палатке не успокаивался, однако новых всполохов не было, и круг красного зарева сузился. На загон с мулами вновь опустилась ночная темнота. Следом грохнул ружейный выстрел. Ещё один. Всего – три выстрела. Дима не понимал, откуда стреляет Максим.
– Третий сигнал! – выдавила Аня.
Самое время бежать.
До стены леса – около двадцати метров росчисти. Егоров нарочно приказал индейцам сделать большой задел, окружил лагерь кольцом чистого пространства, чтобы вовремя заметить появление чужаков. Не помогло. Максим проскочил кольцо, нагнал на лагерь страху, а теперь торопился на встречу с беглецами – к месту, где они с Екатериной Васильевной впервые столкнулись.
Дима вслед за Аней вскочил на ноги. Первые шаги отозвались болью. Кажется, шагать босиком по битому стеклу было бы проще, чем бежать в провонявших падалью, пропитавшихся сукровицей и гноем ботинках. Дима вновь отстал. Хорхе хотел подхватить его под руку, но Дима отмахнулся. До гула в ушах стиснув зубы, напористо шагал вперёд, чувствуя, как боль притупляется.
Тёмная завеса джунглей приближалась. Голоса из лагеря отдалялись.
По спине скользил холод – Дима понимал, что, выхваченный лучом фонарика, окажется простой мишенью для любого из охотников агуаруна. Проклинал Максима, проклинал себя, но рвался за оглядывавшейся к нему сестрой.
Беглецы ворвались в кишащий ночными хищниками лес, и он задёрнул за ними портьеры деревьев. Беглецы оказались в душной темени и могли гадать, спаслись от опасности или навлекли на себя другую, бóльшую опасность. Хор жаб встретил их тревожным гоготом. Голоса индейцев, как и отсветы догоравшего пожара, остались позади.
Пятьдесят метров через колючие заросли древовидных кустарников, и Екатерина Васильевна остановилась. Здесь, у корней хлопкового дерева, им предстояло дожидаться Максима.
