Ремешок из телячьей кожи на отцовской «Ракете» пришлось срезать – от влаги он растрескался и пропах, как сбруя на мулах и кожаное кресло Скоробогатова. Остался лишь кругляшок позолоченного корпуса, который Максим держал в нагрудном кармане.
– Ну, представляешь, – оживился Дима, – они ведь тут давно живут, три века уж точно.
– Кто? – рассеянно спросил Максим и позвал всех возвращаться из леса на берег.
– Тени, кто! Чтобы не началось вырождение, они периодически загоняют сюда, на полуостров, свежую кровь. Ждут месяц-другой, пока люди смирятся, и принимают их в своё племя. Красят им головы в чёрный, вместо трусов выдают пучок травы с верёвкой… Ну, ты понял.
– И, конечно, выбирают самых достойных, – кивнул Максим. – Людей с исключительными талантами – тех, кто со временем становятся их вождями.
– А то! – обрадованно кивнул Дима. – Точно говорю, так и есть. Нас сделают вождями. И мы будем править армией диких теней. Чем плохо?
– Думаешь, отец знал? – Максим посмотрел на Никиту. – Когда оставлял за собой хлебные крошки, знал, что мы с мамой столкнёмся с туземцами? Знал, что тени Вердехо живы?
– Вряд ли. – Покачалов бережно промокнул пот на воспалённой щеке. – Да и если бы знал, не разбросал бы свои кости вокруг святилища.
За подобными обсуждениями проходили вечера. Жечь костры Максим не боялся. Более того, надеялся, что огонь в ночи привлечёт тех, кто выжил после нападения туземцев и сумел потемну выбраться к полуострову. С каждым днём надежда встретить других членов экспедиции таяла. Даже Дима перестал гадать, кто именно и каким образом уцелел. За разговорами каждый занимался своими болячками. Покачалов сушил нарывы в подмышках, ощупывал бурые корки на лице и лысине. Дима выставлял к костру ноги, изъязвлённые, покрытые красными пятнами, но за последнюю неделю почти не терзавшие его болью: Аня постирала и высушила ботинки брата, да и в дождь он не высовывался из-под тента, оберегал стопы от влаги. Лиза пропадала в палатке Скоробогатова – ухаживала за отцом, рассказывала ему обо всём, что узнала от Максима о руинах, потом выходила наружу и молча ложилась в свой гамак. Сам Максим вынужденно разваривал еду в котелке, так как не мог есть ничего твёрдого из-за воспалённых дёсен и припухшего языка.
Максим слушал, как Никита и Дима спорят о «кактусе» на стенах каанчей и выстроившихся к нему обнажённых людях, сам же размышлял об удивительной отъединённости полуострова, где ни разу не встретил ядовитой мерзости, кишевшей в джунглях на другом берегу реки. Разве что на границе южного прохода удавалось заметить безвредных собакоголовых удавов. Три дня кряду беглецы питались исключительно их мясом и салатом из молодых побегов бамбука. Ярко-зелёные, с белыми ячеистыми ромбами на коже, удавы казались игрушечными, резиновыми. Намотав хвост на тонкую ветку и покачиваясь на ней, они становились лёгкой добычей. Максиму хватало нескольких взмахов мачете. Аня жалела их, но привыкла помогать Максиму – сама надрезáла убитую змею вдоль позвоночника, снимала с неё кожу чулком и затем бралась потрошить светло-розовую тушку толщиной с палку докторской колбасы. Бульон из удава даже без приправ, которых не осталось, как и прочей экспедиционной провизии, казался вкусным и нравился всем больше бульона на кабаньем мясе.
Дима и Никита взялись обсуждать уличные дуги брошенного поселения, предположили, что их строение тоже было символичным. Получалось, что продолжения концентрических кругов уходят в глубь скального отвеса. Местные жители верили, что в его тверди спрятана обитель каких-нибудь богов или источник их божественной силы. Покачалов рассказывал о других руинах, где ему удалось побывать вместе с Шустовым-старшим, о том, как они делали свои первые открытия, как оказывались затерянными в пустынях и лесах и как умудрялись вернуться домой – всей пятёркой основателей «Изиды», пока первым в Африке не погиб Паша Гуревич. Затем в Южной Америке погиб Паша Давлетшин, наконец погиб сам Шустов, а теперь, судя по всему, погиб и Костя Сальников.
