Сердце мглы полностью

Покрытый мутными пузырьками просянки, заживо изгнивавший в кресле, Аркадий Иванович вызывал у Максима отвращение. Первое время Максим порывался отомстить ему за боль, на которую тот обрёк стольких людей. Нет, не убивать. И уж конечно не пытать. Но хотя бы унизить. Посмеяться над его беспомощностью. Порыв был мимолётным. Максим опоздал со своей местью. Бросить вызов хотелось тому Аркадию Ивановичу, что смотрел на него с монитора в подвале Ауровиля или, весь из себя невозмутимый, стоял во главе экспедиции. Ответить силой хотелось Скоробогатову, который лениво вёл бутафорский суд возле святилища и четырёх истуканов. Того Скоробогатова Максим растерзал бы без сомнений, зная, что этим обрывает цепь бессмысленных смертей. Теперь же Аркадий Иванович опустился, враз постарел. Ещё живой, мумифицировался в собственном отрешении. Максим не смотрел на него, обходил его стороной. Вёл себя так, словно Скоробогатова не существует. На полуострове говорить друг с другом им довелось лишь однажды, когда возле крепостной стены Скоробогатов подловил Максима без Димы и Покачалова – схватил его костлявыми пальцами за предплечье и выдавил слова, прозвучавшие твёрдо, почти настойчиво:

– Выведи отсюда Лизу. И ты будешь богат.

Максим брезгливо отдёрнул руку. Хотел уйти, но заставил себя спросить:

– Что было в дневнике?

– Уже не имеет значения.

Максим, отвернувшись от Скоробогатова, ушёл обследовать руины. Они с Димой и Никитой называли затянутое джунглями поселение исключительно руинами, определение «Город Солнца» вслух никто не произносил, слишком уж отличалась их находка от того, что они предполагали увидеть.

Первоначальный восторг притупился. Обнаружить в джунглях прежде никому не известное селение с каменной застройкой, возможно, имевшее прямую связь с древней цивилизацией чавин, было делом исключительным. Наверняка археологи нашли бы, чем тут поживиться, разрыли бы дуговые улицы до основания, открыли бы захоронения или уцелевшую утварь, в голос восхищались бы планировкой города и указывавшими на противостояние с туземцами глубокими отметинами на крепостной стене, а потом написали бы кучу научных статей и стали бы возить сюда каких-нибудь политиков и меценатов, но Максим остался разочарован. В руинах ничто даже отдалённо не напоминало возрождённый Эдем, каким его рисовали Гаспар Дельгадо и Шустов-старший.

Об изначальном, философском Городе Солнца, описанном Кампанеллой, и говорить не приходилось. На полуострове не было холма, разделённого на семь обширных поясов, которые местные жители могли бы назвать по семи планетам Птолемея. Крепостная стена не была укреплена земляным валом, бастионами или широкими рвами. Не было в паутине городской планировки прогулочных галерей с прекрасными аркадами. Не было мраморных лестниц, уводивших на разные круги города, как не было и центрального храма с «огромным, изумительным искусством воздвигнутым куполом».

– И никаких тебе спален с «прекрасными статуями знаменитых мужей», – согласился Дима. – И где жил правитель Любви? Где заседали Великодушие, Целомудрие, Любезность и Весёлость?

Максим не понимал, куда ушло состояние дель Кампо и Затрапезного. Чем они занимались тут без малого сорок семь лет? О каком «современном городе роскоши посреди диких джунглей» писали в брошюрах севильского общества «Эль соль де ля либертад»? Где храм Мамы Окльо с каменными вратами, выполненными в виде размыкающейся змеиной пасти, и где другие храмы, посвящённые божествам инкского пантеона? Где таинственные полухрамы-полумечети с картины Одинцова и где колониальные домики с арочными галереями с картины Берга? Бархат из Лилля, сукно из Амстердама, шёлк из Пекина, ароматические масла из других городов Востока, наконец, ртуть из перуанских копий в Уанкавелике – всё это плантатор дель Кампо привозил сюда? Если так, то зачем?

Отец был бы разочарован, обнаружив вместо возрождённого Эдема занимательные, но в целом убогие руины. Все дома как один простенькие, без изысков. Ни намёка на монументальные здания, если только их не возвели из папье-маше и не утратили после первых же дождей. Впрочем, Максим подозревал, что другие руины таятся и дальше, вдоль скального изножья. Покачалов и Дима с ним согласились. Предположили, что настоящий город творческой свободы скрыт в стороне, хотя и не верили, что его руины будут разительно отличаться от уже изученных.

Узоры на овальных оградах каанчей не указывали истинное положение возрождённого Эдема – севернее или южнее – и вообще не подтверждали его существование. На базальтовых блоках, стоило расчистить их от мха и лишайника, отчётливо просматривались глубокие борозды. Из борозд складывались диковатые изображения, вроде обнажённых женщин, чьи распущенные волосы больше напоминали вздыбленных змей. Мужчины изображались с головами, похожими на скукожившегося, подобравшего лапки паука; от носа мужчин расходилась сеть из заштрихованных треугольников, обозначавших не то паутину, не то общую планировку поселения.