Я вспомнил, как вошел в эту церквушку в первый раз, и осознал, что за последние четыре месяца бывал там чаще, чем за предыдущие двенадцать лет. Внутри было темно и холодно, поэтому я подумал, что на самом деле церкви – не самые подходящие места для тех, кто нуждается в поддержке и утешении. Тут важен комфорт. А если для того, чтобы тебя утешили, надо еще больше пострадать, то это уже даже не весело. Не очень-то меня слушайте, вероятно, я и не совсем прав, но всё-таки… В церкви я понял, что не я веду Мари-Жозе, а наоборот. Действительно, можно было подумать, что она всё видит, а я ослеп. Мы встали перед Девой Марией, которая держала на руках своего несчастного сына. Все эти религиозные штучки мне никогда не нравились… И тот, на кресте, меня немного смущал, что есть, то есть. Однако в сложившихся обстоятельствах мне хотелось проявить заинтересованность и показать, что я открыт ко всяким духовным вещам. Стоя перед Пресвятой Девой, Мари-Жозе что-то шептала – наверняка молитву. Затем она повернулась ко мне и спросила:
– Ты веришь в чудеса?
Ох и смутился я в ответ.
– По-разному… – пробормотал я с сомнением в голосе.
– В смысле?
– О… по-разному… значит… зависит от чуда, вот как!
Больше после этого мы ничего не говорили, но перед тем как оставить Мари-Жозе перед ее громадным и правильным домом, я напомнил ей, чтобы она не забыла сдать деньги на экскурсию в Лувр, куда наш учитель рисования хотел свозить нас весной. Она закусила губу, и я понял, что ее беспокоит эта тема, потому что с картинами не получится как с математикой – гораздо сложнее, если ничего не видишь. Я сказал ей, что постараюсь что-нибудь придумать. Потом мы разошлись, и я наблюдал, как она бредет, немного сгорбившись, по садовой аллее. Мне показалось, что Мари-Жозе очень сосредоточенно считала шаги – такая у нее теперь жизнь. Не жизнь, а сплошной счет шагов.
Я мчался до самого нашего дома. Папа копался в моторе «панара». Он спросил, не хочу ли я ему помочь, и пришлось ответить, что у меня есть кое-какие дела. Я заметил, что отцу очень хотелось улыбнуться, но он сдержался. Тем не менее я посоветовал ему проверить охлаждение деталей турбокомпрессора, потому что мне показалось, что мотор серьезно перегревается. Затем я перекусил и выглянул в окно, чтобы задать вопрос:
– Папа, а ты знаешь, какие картины есть в Лувре?
Он поднял голову, держа в руках ключ на 18.
– «Джоконда». В Лувре висит «Джоконда». Художник – Леонардо да Винчи.
Мне очень повезло, что у меня такой умный папа.
Поднявшись к себе в комнату, я достал принадлежности для рисования и аккуратно разложил краски на столе. Некоторые тюбики были очень помяты и немного напоминали колонию разноцветных слизней. В словаре я нашел «Джоконду» и узнал, что это итальянское слово, которое переводится как «безмятежный»[55]. Тогда я продолжил рыться в словаре, потому что мне очень хотелось выяснить, какое отношение имеет эта «Джоконда» к мятежам. И нашел:
Да это определение больше всего подошло бы для моего дорогого египтянина! Переполненный симпатией к «Джоконде», я принялся за работу.
Поздно вечером ко мне поднялся папа, чтобы пожелать спокойной ночи. Я показал ему свой шедевр.
– Узнаёшь?
– Ну конечно!
Я улыбнулся. И мне даже полегчало, потому что я действительно был доволен своей работой. Наверняка в музее нас попросят перерисовать эту знаменитейшую картину, и тогда я отдам свою копию Мари-Жозе.
– Конечно узнаю́. Это тарелка со спагетти и тертым сыром, а вот тут пирожок.
