У меня не было времени поразмышлять над сказанным, потому что я заметил копну рыжих волос Мари. «Хорошо, что она ничего не видит!» – подумал я. Мари уставилась пустыми глазами на доску объявлений, а вокруг смеялись и отпускали шуточки. На мою удачу, прозвенел звонок, и все отправились по классам. Я растворился в толпе, стараясь, чтобы никто меня не заметил, и следил глазами за Мари. Она сосредоточенно отсчитывала шаги, пытаясь добраться до лестницы. Я посчитал на пальцах. Осталось продержаться всего пять недель. Я понял, что Мари немного растерялась, поскольку все толпились вокруг и кружили ее, как юлу. Я бросился к ней, решив, что, вероятно, уже готов к публичной пощечине.
– Осторожно, – прошептал я ей, – лестница в другой стороне!
– У тебя странный голос. Что-то случилось?
– Ничего. Горло болит. – Я закутался еще глубже в куртку, чтобы походить на мумию.
– Ты подготовился к геометрии?
– Да, я всё решил в двух экземплярах. Себе беру тот, что с ошибкой. Держи.
Уже на лестнице она спросила меня:
– Что там за история с фотографиями на доске? Я ничего не поняла. Все вокруг смеялись, мне бы тоже хотелось!
И тут я выдал полнейшую чушь:
– Да так, глупости… Ван Гог случайно заснял, как учитель биологии целует учительницу музыки в лаборатории…
– Как странно, даже не представляла их вместе.
В этот момент меня узнали в коридоре, но поскольку все дорожили своими ушами, то враги воздержались от громких комментариев, а остальные уважительно на меня таращились, помня о моей вспыльчивости. Однако пока что от стыда мне лучше не становилось. Учительница математики открыла нам дверь, окинув меня ироничным взглядом. У нее были какие-то новые штучки в волосах – она от них хорошела больше, чем от любого крема. Я слабо улыбнулся.
После урока я немного задержался, потому что чувствовал себя здесь в большей безопасности. Учительница сложила свои вещи и, поскольку я всё еще копался, принялась стирать с доски.
– Что-то не так, Виктор?
– Нет-нет, всё хорошо. Меня сфотографировали, чтобы потом перед всеми облить грязью, а так всё чудесно. И кстати, говорят, что стыд – это даже полезно время от времени…
– Я видела фотографии. Очень красивая девочка. В сущности, это, наверное, даже лестно.
Я пожал плечами. Разумеется, мне не хотелось вдаваться в детали насчет Мари.
– Может, и красивая, но не в моем вкусе, вот и всё. А случилось это из-за дурацких гормонов.
Она улыбнулась.
– Раз уж мы с вами тут начистоту… я заметил, что вы очень редко теперь носите своего ребенка в правой ноге…
– Да, Виктор, он теперь живет в сердце.
– Отличная новость.
Затем мы замолчали, чтобы не спугнуть эту застенчивость близости. День тянулся, словно старая резиновая змея. Я избегал Мари, потому что она постоянно спрашивала о фотографиях. В обед я заметил стоявшего у кабинета Счастливчика Люка Этьена – плохой знак. Я расспросил его, и тот рассказал, что у него большие проблемы. Он зашел в класс, когда все уже сидели по местам. Поскольку, как ему показалось, учительницы еще не было, Этьен заорал во всё горло: «Ну что, вас уже вздрючили?» – и сделал характерный жест руками. Но ему не повезло: учительница стояла у него за спиной. Причем не повезло дважды: вместе с директрисой. В итоге – хорошая взбучка.
– Затем директриса поинтересовалась, кем я хочу стать, – продолжил Этьен, – и конечно, я сказал, что проктологом. Она спросила меня, что это значит, а я ответил, что это значит лечить дырки в задницах. В итоге меня отправили к Счастливчику Люку.
– Кажется, от твоего призвания одни только проблемы.
– Понятия не имею, почему они все так против. Это не противнее работы стоматолога, а может, и приятнее. Просто с другой стороны, вот и всё.
День подошел к концу. Старательно избегая Мари, я в конце концов задумался, не избегает ли она меня. Я видел, как Хайсам и его отец начали новую партию в их каморке, помахал египтянину рукой, и тот кивнул мне в ответ: сдержанно, но твердо, будто ободряюще. Мне пришло в голову, что однажды он совсем перестанет разговаривать, но это не страшно, потому что есть люди, которым не нужны слова для общения. Как некоторым не нужны глаза, чтобы видеть.
Я неторопливо направился в сторону дома. Странно, но я не чувствовал никакой ненависти к Ван Гогу. В голове вертелась одна из фраз Хайсама: «Защита Нимцовича состоит в абсолютном владении ситуацией. И это осознание сильнее атаки противника». Похоже на то. Я пораскинул мозгами, чтобы еще раз попытаться понять его слова, но мозги раскидывались очень медленно. Как-то раз мой уважаемый египтянин заметил:
– Я не умнее тебя. Разница лишь в том, что мой мозг работает быстрее.
Но мне всё равно показалось, что разница огромная. Как если бы Бернар Ино[66] сказал своим соперникам после пятой победы на «Тур де Франс»: «Я ничем не лучше вас, просто кручу педали быстрее». Я полностью погрузился в эти размышления, когда всё пошло наперекосяк, прямо у церкви, на ярмарочной площади, где собирались игроки в петанк.
