Шикович возмутился: вот-вот решится судьба человека, — жизнь или смерть! — а они, черти, про пляж думают.
Женщина, сидевшая за столом — она что-то записывала в журнал, — поднялась и широко открыла двери операционной.
Кирилл увидел Яроша. Тот стоял в углу большого зала, выставив перед собой голые до локтей руки, словно взвешивая растопыренные пальцы. Белоснежная его шапочка так и сияла в утреннем свете.
Необычный в этой позе и в этом одеянии, великан рядом с низеньким Майзисом, которому сестра, как ребенку, вытирала салфеткой руки, главный хирург казался сверхчеловеком, богом.
Кирилл подумал: «Как может преобразиться человек! Да тот ли это Антон — простой, свойский?»
Тот самый. Увидел друга и кивнул головой, улыбнулся совсем обыденно. Натянул тонкие резиновые перчатки, подошел ближе к двери. Обратился к ожидающим в предоперационной:
— Товарищи! Не скажу, что операция чрезвычайная. Однако ответственная. Больной — тридцать шесть лет. В таком возрасте с таким диагнозом на этом столе она первая. Прошу! Никаких комментариев. Полная тишина. Кому я_ разрешил — садитесь здесь, — он кивнул на скамью у стены. — Остальные смотрят по телевизору. Пожалуйста, — и отступил в сторону.
Несколько хирургов-практикантов, бесцеремонно оттерев Шиковича от двери, быстро прошли в операционную, расселись.
«Пробивной журналист», может быть первый раз в жизни, растерялся — что делать ему, откуда смотреть? Но услышал голос Яроша:
— Кирилл Васильевич! Заходи!
Шикович несмело ступил в «святая святых». Теперь на него обратили внимание. В операционной тоже было немало народу. Маша, в маске уже (поэтому Кирилл не сразу узнал ее) и в перчатках, перекладывала на маленьком столике инструменты, будто считала, все ли на месте. Она улыбнулась ему глазами. Майзис издали помахал рукой. Присутствующие стали перешептываться: «Кто это? Кто?» Ярош приблизился, дружески подмигнул, спросил шепотом:
— Не боишься?
Кирилл в ответ тайком показал ему кулак. Это было продолжением их дачного разговора. Жена отговаривала его идти на операцию.
«Хлопнешься ты в обморок, Кирилл. Я ведь знаю, как ты боишься крови».
«Ну, глупости, самого меня резали — не хлопался».
Галина Адамовна, наоборот, поддерживала его: «Ничего страшного». Ярош шутил.
Он и теперь засмеялся.
— Все-таки садись с краю, на случай чего. Практиканты потеснились, и Шикович сел. Его поражало спокойствие друга. Там, в
лесу, у костра, рассказывая о плане операции, Антон волновался и не скрывал этого. А тут расхаживает, как уверенный в победе спортсмен. Хоть бы что-нибудь выдавало тревогу.
Кирилл не отрывал от него глаз.
«Нет, не можешь ты быть так спокоен. Чем-нибудь выдашь себя».
Однако ни одна черточка не дрогнет на лице хирурга. Разве только слишком уж пристально следит за коллегами и помощниками, которые тоже довольно спокойно возятся у аппаратов.
Аппараты… Аппараты… Разные. С экранами. Без экранов. На колесиках. С проводами. Со шлангами. Вон тот зеленый ящичек, с воронкой, стеклянным баллоном, сигнальными лампочками, не последнее ли это чудо, за которым Ярош ездил в Киев, — аппарат «сердце-легкие»?
Ярош что-то говорит помощникам. Врачи отвечают непонятными Шиковичу словами.
Неожиданно отворяются другие двери. Санитары быстро и бесшумно подвозят больную и так же до оскорбительности быстро, будто неживую, кладут на операционный стол.
А она живая. Такая же, как все. Большие глаза, и в них не страх, а как бы удивление и добрый интерес ко всему, что ее окружает. Зося Савич! Шикович не видел ее раньше. А образ ее уже месяц живет в его воображении, с тех пор, как Ярош рассказал о ней. Странно. Именно такой она я представлялась. Маленькая женщина, измученная жизнью и болезнью… Однако он увидел больше: скрытую, похороненную под бременем страданий красоту, обаяние и… мужество. Все это сейчас только у нее в глазах, во взгляде.
Кирилл даже приподнялся, чтоб хорошенько рассмотреть лицо женщины. Запомнить. Увидит ли он ее живую ещё раз?
Ярош, все такой же спокойный и величавый, приветливо кивает ей. В ответ она прикрывает глаза: я, мол, все понимаю, не волнуйтесь, я на все готова. Ничего не сказав, он отходит. Протягивает руки Маше. Она ловко стягивает перчатки и накрывает его большие кисти салфеткой. Он садится. Он отдыхает. Может быть, в последний раз продумывает план операции. А его помощники—врачи и сестры — не слишком поспешно подключают к больной датчики аппаратов—под спину, к голове, к руке, к ноге… Провода, шланги свисают под столом. Шикови-чу почему-то больше всего заприметился и запомнился маленький аппаратик, который надели Зосе на левое ухо (потом он узнал, что это окси-гемометр — прибор, который показывает насыщенность крови кислородом).
Ярош рассказывал ему о назначении многих аппаратов. Но сейчас в голове у Шиковича все перепуталось. Да приборы и машины его никогда не интересовали. Его интересуют люди. Сейчас больше всех она, Зося. И врачи. Казалось, преступно медленно они все делают. Разве можно в такой момент быть такими копушами? Хотелось крикнуть Антону: «Чего ты сидишь, как будда? Подгони их!»
