Посмотрел на часы. Было одиннадцать. Около двух часов уже идет борьба за жизнь чело-века. Нет, он все-таки напишет об этой операции, хотя Ярош не хочет, чтоб о нём писали. И не только об операции… Непременно напишет об этой женщине, о ее жизни. И об отце ее тоже!
Мысли о работе вернули Кириллу Васильевичу душевное равновесие, и он вспомнил, что к двенадцати его вызывают на бюро горкома.
В приемной было немного народу, значительно меньше, чем обычно, когда идет бюро. Двое — знакомые Шиковича: заведующий кафедрой пединститута Леванович и главный архитектор города Гамбицкий.
Кирилл поздоровался с ними и с Ларисой Петровной — секретарем. Гамбицкий как сорвался со стула, чтобы подать руку, так и покатился от окна к двери, от двери к окну. Он напоминал шар, отполированный, блестящий: голова — голая, как бубен, пиджак, залоснившийся на животе от чертежной доски, и такие же лоснящиеся брюки.
Кирилл поинтересовался, зачем вызывают.
Лариса Петровна протянула ему машинописный текст повестки. Красным карандашом было обведено: «О воспитании коммунистами своих детей». Шикович прочитал это вслух и вопросительно поднял глаза.
— За сыновей будут песочить, — угрюмо разъяснил из угла Леванович, длинный, сутулый, с суровым лицом аскета, и тяжело вздохнул: — Эх, сыны, чертовы сыны!
— Ясно, — дружески улыбнулся секретарю Шикович. Что ж, ему беспокоиться нечего: Сла вик на заводе, меры он, отец, принял.
Гамбицкий выхватил из кармана большой платок и стал обмахивать лицо.
— Так у вас хоть сыновья. А у меня дочь…, Дочь! — прошипел с гневом.
Было душно. Кирилл снял пиджак, повесил на спинку стула. Гамбицкий следил за Шико-вичем с удивлением, потом обрадованно стащил с плеч свой тесный пиджак, так что тот затрещал по всем швам. Считал, наверное, раньше, что снимать пиджак в горкоме неудобно. Подкатился к столику в углу, нажал клапан пустого сифона, вздохнул, налил воды из графина и, напившись, опять заговорил с Шико-вичем:
— Объясните, чего им не хватает? Почему они растут такими, наши дети?
— Дети как дети. — Кириллу почему-то совсем не хотелось рассуждать на эту тему. Вдруг снова вспомнилась операция.
Оставив машину во дворе редакции, он шел сюда через парк, постоял над обрывом у реки, вглядываясь в затянутую дымкой луговую даль. Это его успокоило, и он начал думать о своем «медицинском эксперименте» уже с юмором.
Когда он ушел из больницы, операция продолжалась, значит, все в порядке.
А тут опять перед глазами сердце. И тревога… Нет, больше чем тревога — страх за жизнь женщины, которую он впервые увидел на операционном столе, но которая казалась теперь близкой, как сестра, как жена, как дочь… Странно.
Он спросил у секретаря:
— Лариса Петровна, вы видели сердце? — Какое? — улыбнулась она.
— Человеческое.
— А-а… Видела. В анатомическом музее. Насмотрелась — неделю есть не могла.
Кирилл поморщился: желание рассказать про операцию пропало. Он опять остался, хотя и окруженный людьми, наедине с этим необычным, до боли острым видением, прекрасным и страшным.
Позвонил в больницу. Дозвониться туда было нелегко: то не отвечают, то занято. Наконец отозвались.
— Скажите, пожалуйста, операция кончилась? — спросил он вежливо.
— Какая?
— Которую делал Ярош.
— Да.
— Как там? Что? — Нормально.
Сестра (или врач) отвечала холодно, бесстрастно. Шинович разозлился.
— Нормально! Черт бы вас!.. Когда вы научитесь отвечать по-человечески? Формалисты в белых халатах! Позовите Яроша!
Голос мгновенно изменился — зажурчал ручейком: очевидно, женщина решила, что говорит кто-то из высокого начальства.
— Антон Кузьмич не может подойти. Он в палате. Возле больной. После такой операции, понимаете… Что передать доктору Ярошу?
— Вот так вот и разговаривайте с каждым, кто вам позвонит.
Шнкович положил трубку.
— Кто-нибудь из ваших близких? — участливо спросила Лариса Петровна.
Он кивнул: да!
— Тяжелая операция?
— Сердце. Порок.
Она посмотрела на него сочувственно.
— Я могу сказать Сергею Сергеевичу, что у вас такой день…
— Сказать? Нет, не надо.
— Вас будут критиковать.
— Меня всегда критикуют. Такая уж у меня профессия. Бесшумно отворилась обитая дерматином дверь кабинета первого секретаря. Вышли работники телестудии: главный режиссер, секретарь партбюро, заведующий редакцией, актеры театра. Видно было, что им не терпится поговорить, обменяться мнениями, поэтому они заспешили поскорей в коридор, на улицу. Только один из актеров задержался, поздоровался с Шиковичем за руку.
— А ты почему не был? Ты ведь тоже член художественного совета?
— Хватает других забот.
Но Шиковича немножко задело, что его не пригласили на обсуждение работы телестудии: он был чуть ли не самым активным членом совета.
«Кто это постарался? Тукало? Или горкомовские «политики»? Чтоб перед персональным делом подержать для острастки в приемной?»
Он не отличался чрезмерным самолюбием, однако его всегда возмущало политиканство или же такая вот игра в важность и строгость.
— Заходите, товарищи, — пригласила Лариса Петровна.
Шикович двинулся первым.
