Есть ли в Москве мастера, которые не столь скупы в оценках, кто прямо и однозначно сказал, что у Церетели не только доброе сердце, но и яркая живопись. Да, есть, и с каждым годом их становится все больше. Дмитрий Жилинский поразился "невероятным количеством" натюрмортов, портретов, жанровых сцен. И живопись ему пришлась по душе: "Монументальные, в рост, 2,5 метра красочные холсты с одной-двумя фигурами, "дворики" меня привели в восторг. Живопись пастозная, нагруженная красками, предельно по-грузински декоративная, яркая. Не часто такие профессиональные оценки выпадали в минувшие годы на долю президента Российской академии художеств.
С вернисажа дружной толпой посетители направились в ресторан "Метрополь", куда в тот вечер с улицы войти мог практически каждый, поскольку никто при входе не спрашивал пригласительных билетов. В результате залы наполнились людьми так же плотно, как Новый Манеж. Что не помешало всеобщему веселью, в центре которого стоял с бокалом ликующий Зураб.
* * *
В отчетах о выставке мало внимания уделялось картинам и много места отводилось сведению старых счетов, где помянули всуе Петра и Колумба. Все, что не успели сказать год назад, выложили сейчас, назвав натюрморты "портретами вазы на документ", а все работы "это давно уже социальное явление, а не искусство". Одни усмотрели в Новом Манеже подражателя "Сезанна, Модильяни (по части шей), Пикассо, Кандинского, Сутина, Нольде, всего джентльменского набора левого МОСХА и прогрессивного искусства социалистических стран". Другим экспозиция напомнила "окрошку из Пикассо, Гуттузо, Сикейроса и старых грузинских фресок". Но даже самые злобные критики увидели "безусловное присутствие в картинах и рисунках - энергии", "красный цвет", в котором "есть что-то в самом деле интимное зурабаво". Большинству ниспровергателей противостояло мнение Дмитрия Швидковского, сына покойного Олега Швидковского, не дожившего до вернисажа автора монографии "Зураб Церетели".
Академик назвал его "мажорным" художником. И заключил, что если попытаться определить, какие свойства творческой личности передает его выставка, то "прежде всего это сила мажорного яркого восприятия окружающего мира и страстное стремление выразить открытым цветом, характерной и декоративной формой свое отношение к жизни".
Не заглядывая в услужливый пресс-релиз, где описывались достоинства картин, "вибрирующих многоцветием красок, всплесками мощных цветовых аккордов и ритмов", люди любовались картинами. К вернисажу каталог не вышел. Издали вместо него цветной календарь-еженедельник на 1999 год. Почти каждый из 365 дней иллюстрировался букетом цветов, изредка дополняемый чьим-то дорогим автору лицом или фигурой, предметами интерьера. Все 365 натюрмортов были разные. Ни один не повторял другой, как "рыбки" в ульяновском бассейне.
Кто-то из ниспровергателей предвещал, что после вернисажа, на следующий день после открытия, "там, наверное, будет тихо". Но тихо не стало, народ на выставку пошел.
За стенами дома Москва переживала нелегкие дни, рушились банки, банкротились магазины, закрывались цеха и мастерские. А в залах Нового Манежа картины излучали яркий свет и цвет, горели огнем, дополняя лучи неба. Вся экспозиция иллюстрировала формулу Церетели: "Солнца много не бывает". Оно освещало земляков, друзей и знакомых, циркачей и уличных музыкантов. Любой человек, по словам Дмитрия Швидковского, на его портретах приобретает монументальный облик и в то же время не теряет свой характер. Что я могу подтвердить, четыре раза постояв перед мольбертом и уникальной палитрой, размером метр на метр..
Месяц, пока длилась выставка, каждый день Зураб, хоть не надолго, но приезжал в Новый Манеж, чтобы расписаться на листах, картинах цветов, которые дарил посетителям. Они заполняли страницы книги отзывов словами, опровергавшими процитированные мною отчеты в прессе. Выставку посетили десятки тысяч зрителей, ее продлили на неделю.
В последний день Новый Манеж закрыли раньше по случаю прибытия премьера, академика Евгения Примакова. Он сдержал слово, данное земляку, и приехал с женой, прошел по залам, сделал запись в книге отзывов, где написал, что знает Церетели давно, но не знал, какой это замечательный художник. А потом направился к накрытому столу, напомнившему ему столы в Грузии. За ним терпеливо ждали давние знакомые премьера грузины, осевшие в Москве, во главе с тамадой. Зародилась у меня в тот час надежда, что этот сильный человек поможет реализовать проект "парка чудес", отмеченный закладным камнем в Нижних Мневниках. Но чуда не произошло. Премьер недолго успешно исполнял обязанности главы правительства. Президент отправил его в отставку, лишив Церетели возможной поддержки.
Если бы хозяин стола задумал усадить рядом с Примаковым других известных земляков-русских, то ему пришлось бы пригласить Лебедева, великого артиста театра Товстоногова, бывшего шефа протокола президента Шевченко, министра иностранных дел России Иванова, все они из Тбилиси, его добрые друзья.
* * *
